Форум » Господин, который редко смеется » Бретонский принц. Урок каллиграфии » Ответить

Бретонский принц. Урок каллиграфии

Рыба: Название: Бретонский принц. Урок каллиграфии Автор: Рыба Фэндом: Дюма и Куртиль де Сандра Персонажи: граф Рошфор-старший, виконт де Рошфор, 10 лет; упоминаются кузина виконта Мари-Эме де Монбазон; граф де Ла Фер; младший брат виконта Филипп-Кристиан-Рене, сестры виконта Шарлотта и Маргарита, братья Вандомы, Катрин де Вандом Жанр: ООС Размер: незаконченный отрывок Статус: в процессе Отказ: мэтрам и всем авторам Примечание: сказка о Короле-лягушонке была известна в Германии, затем сюжет использован братьями Гримм. По сюжету сказки расколдовать лягушонка можно было, посадив его к себе за стол и взяв в кровать. Текст отредактирован 17.05.2017 *** Граф застал сына в комнате для занятий. Было похоже, что мальчик опять заснул над книгой: он положил голову на руку и не слышал, как отец приблизился к нему. Эта картина заставила графа нахмуриться, потому что живо напомнила ему то время, когда он нашел пятилетнего Сезара совершенно больным точно в такой же позе, а Рошфор с тех пор не переставал беспокоиться о здоровье любимого сына. К счастью, сейчас виконт был здоров, и он тут же вскочил, едва почувствовал прикосновение отцовской ладони. К изумлению графа, щеки мальчика покрывала краска то ли стыда, то ли гнева, а на ресницах дрожали злые слезы. - Шарль-Сезар? – удивленно промолвил Рошфор. – В добром ли вы здравии? Что случилось? И не желаете ли вы поприветствовать вашего отца? - Да, сударь, конечно же! Как вы добрались и надолго ли останетесь с нами? – воскликнул виконт, кланяясь отцу и целуя его руку. - Надеюсь провести в Париже недели три или больше. Ну, вы рады? - О, да, конечно же! – просиял мальчик. Граф взял сына за подбородок, внимательно всматриваясь в его лицо. - Вы растете, сын мой, - вздохнул он, - только совсем не меняетесь! И привычкам своим верны. Что вас так огорчило на этот раз? Только не говорите, что… Виконт молчал, опустив глаза и снова краснея. - Не может быть! Чем вы занимаетесь? - Каллиграфией. - Чем? – изумился граф. – Что еще за… Покажите! Генрих, ужасно смутившись, протянул отцу несколько исписанных листов. - И что? – ничего не понял Рошфор. - Наставник говорит, что у меня почерк нехорош. - А-а, вот оно что! Тогда постарайтесь исправиться, дворянину не пристало марать бумагу кривыми каракулями. Но и в помощники секретаря или судейского чиновника вы тоже не собираетесь наниматься, не так ли? Ладонь графа снова скользнула по его волосам и по щеке – отцовская ласка была столь желанной, что Генрих на мгновение прикрыл глаза, а потом, опомнившись, снова молча кивнул. В последние полгода почерк его и в самом деле испортился, стал неровен, слишком скор и даже небрежен. Рука явно не успевала за мыслью, да и старательно выписывать буквы десятилетнему виконту было недосуг. Он вовсе не охладел к учению, скорее напротив, просто в жизни появился новый интерес – его до крайности занимали девочки! Эти странные создания, такие прелестные, нежные и совершенно непонятные, притягивали взор и тревожили воображение! Даже его собственные сестры, еще малышки, стали теперь неразгаданной тайной, и, вовсю пользуясь этим, помыкали старшим братом, как хотели! Правда, больше всего его удивляла пятилетняя кузина, дочка герцога де Монбазона, Мари-Эме. Он впервые увидел ее в Сен-Жермене: хорошенькая, как кукла, наряженная в розовое платьице в кружевах и ленточках, она была притворно скромна, манерна и даже жеманна – при отце и королеве, но, оказавшись в саду, тут же взяла в оборот обоих Вандомов, заставив этих невозможных и вздорных мальчишек изловить для нее жабу! Оба принца покорно отправились выполнять желание маленькой кокетки и старательно лазали по кустам и канавам, а Генрих в это время был занят котенком вместе с Катрин, их сестрой. Дети сидели на расстеленном ковре, и тут на колени виконту шлепнулся маленький коричневый лягушонок! Катрин де Вандом завизжала, но не потому, что слишком уж испугалась – больше, чтобы соблюсти приличия! Она закрыла лицо руками, но всё же подсматривала сквозь пальцы, а Мари-Эме стояла рядом и торжествующе хихикала, веселая и очаровательная! Братцы покатывались со смеху, но Генрих взял лягушонка на ладонь, сделал вид, что поцеловал его, и, усмехнувшись, протянул скользкое создание кузине. - Поцелуйте его и вы, мадемуазель! А потом посади́те себе на подушку! Вдруг лягушонок станет принцем? Вот будет вам жених! - а сам подумал: «Не то, что эти бастарды!» Лягушонок вдруг надул горло и квакнул. - Вот видите, он, кажется, согласен! Маленькие Вандомы захохотали пуще прежнего, теперь уж показывая пальцами на малышку де Монбазон. - Лягушачья невеста! Принцесса «Ква-ква»! Держите, держите, а то жених упрыгает от вас! Как же быстро оба ее поклонника переметнулись в другой лагерь! Девочка покраснела и нахмурилась, досадуя, что затея не удалась, притворно зашмыгала носом и убежала жаловаться на глупых мальчишек своей бонне. Так непросто складывались взаимоотношения Генриха со сверстницами, но Мари-Эме, несмотря ни на что, была такая прелестная! Впрочем, взрослые дамы еще больше восхищали его, и первой среди них была мать, недосягаемая в своей несказанной красоте и спокойном величии! Но виконт любовался исподтишка не только дамами, но и горничными, и служанками! Да что там горничные! Рыжая молочница лет сорока была красавицей, потому что веснушчатая кожа ее была прозрачной и розовой, в тени бронзовых ресниц сияли зеленые глаза, а медные кудряшки вились над ее головой, как нимб святой девы! Вот какие заботы были теперь у юного виконта! Где уж тут выписывать в тетради аккуратные буковки и изящные росчерки! Граф, однако, продолжал рассматривать листки, исписанные рукою сына: видно было, что он упражнялся усердно, буквы были ровными и четкими, с легким наклоном вправо, без излишних украшательств и вычурности – обычный мужской почерк! Так и должен писать человек, занятый делом, которому есть что сказать, а не просто бездумно демонстрирующий свое искусство чистописания! Не понимая, чем так расстроен виконт, граф спросил: - Но, Шарль-Сезар, в чём же причина вашей печали? Неужели в этой… как ее... каллиграфии? И почему вы злитесь? - Я никак не могу угодить учителю! - Зачем же ему угождать? Аккуратно выполняйте то, что от вас требуется – этого довольно, я полагаю. - Но я и выполняю! - Так приложите больше старания, сын мой, и это вам зачтется! Попросите учителя, чтобы он дал вам еще и другое задание, сверх положенного, покажите, что вы сами заинтересованы в том, чтобы избавиться от своих недостатков. - Я и так наказан! – Генрих указал на кипу листов на столе. - За что? Может, вы не были сдержанны и надерзили наставнику? - О, нет! – испуганно воскликнул мальчик. – Я не посмел… - И очень хорошо, что не посмели! – кивнул Рошфор. - А теперь я сожалею об этом! – Генрих вскинул ресницы: в его глазах уже не было слез, там сверкали холодные синие молнии! Граф застыл от изумления – лицо сына оживлялось сильным волнением, и в гневе он сделался таким хорошеньким, что сердиться на него не было никакой возможности! Но показать свою слабость отец не мог, потому он выпрямился, заложил руки за спину, нахмурился и строго сказал: - Что вы себе позволяете, юноша! Так что вы натворили, признавайтесь! - Н-ничего! – едва выговорил Генрих. Теперь в глазах виконта был явный испуг, и граф подумал, что сын его всё же в чём-то провинился. - Вы уверены? - спросил он - Мне не придется приносить извинения вашим учителям? - Нет! - И не нужно будет сделать кому-нибудь из них подношение в качестве компенсации за ваше поведение? - Нет! - И не было никаких больших комаров между страницами в книге? - Граф смотрел на сына, вопросительно изогнув бровь. - Но сейчас уже осень… - А не выпороть ли вас, молодой человек, может, так вы быстрее научитесь чувствовать границы дозволенного? Генрих прикусил губу и часто заморгал, борясь со слезами. - Ну, будет! – твердо сказал Рошфор, а потом всё же притянул сына к себе и опять пригладил его волосы. – Так что же всё-таки случилось? Лучше бы граф этого не делал, и ничего не спрашивал, потому что в душе виконта кипела обида, и она заставляла его сейчас забыть о приличиях. Он понимал, что отец не слишком доволен им, но остановиться не мог – словно глупое детство взыграло! «Что же я делаю?» – со стыдом подумал он, но ответил: - Ничего! Мой почерк нехорош! - Шарль-Сезар, - вздохнул граф, - чего вы добиваетесь? Чтобы я рассердился на вас? Вам от этого будет легче? - Не знаю, - потупившись, проговорил Генрих, и слезы так и потекли струйками из-под опущенных ресниц. - Ну-у, уж это совсем ребячество, господин виконт! Но, при этом, вы давно уже считаетесь взрослым, не так ли? Генрих молчал, хлюпал носом и сосредоточенно разглядывал носки собственных туфель. - Странно, ведь вам уже десять! Но, право же, не стоит так переживать из-за каких-то кривых строчек! Это, верно, перо было плохо очинено! Кто следит за вашими письменными принадлежностями, Огюстен? Он получит взыскание. Глаза мальчика расширились, даже слезы высохли, ведь он никак не предполагал, что дело примет такой оборот, и его добрый камердинер может незаслуженно пострадать из-за всей этой истории. Генрих в отчаянии взглянул на отца, не в силах вымолвить ни слова, а граф, между тем, продолжил: - А вы оставьте ваши утомительные занятия и поиграйте с сестрами или с братом! И Рошфор повернулся, собираясь уйти. - Отец! – Генрих потянулся за ним и даже протянул руку ему вслед. - Что, сударь мой? – Граф остановился. – Скажите же, наконец, в чем дело! Чем вы раздосадованы до слез, и почему дерзости одна за другой готовы срываться у вас с языка? Не из-за пустяков, ведь! Может, всё же поделитесь? - Только не подумайте, что я жалуюсь! - Генрих побледнел, сжал руки в кулаки, уставился в пол и промолвил: - Учитель сказал… при всех… что в моей тетради курица лапой писала! - О! – вырвалось у графа, но он всё же не подал виду, что недоволен или возмущен. – И что за беда, если так оно и есть? Вы же сами это признаёте! - Как будто нельзя сказать то же самое, но другими словами! – выпалил виконт. - На что вы обиделись? На правду? - Нет! Нельзя так говорить с дворянином, наследником графства и внуком принца де Рогана! – снова запальчиво воскликнул Генрих. Рошфор только поднял брови и покачал головой. - Вспомните еще, чей вы крестник, а заодно уж, чей троюродный племянник! Шарль-Сезар, ну и спесь! – удивленно промолвил он, а потом хмыкнул и продолжил уже с улыбкой: - Да будет вам известно, что в моих тетрадях в ваши годы не то что курица, а целый птичий двор лапами наследил! И мои наставники не были в восторге от этого, да и ваша бабушка всегда была скора на расправу, но мне и в голову не приходило обижаться на них, а ведь я-то был родным сыном принца де Рогана, не то, что внуком! Дорогой мой сын, помните, что чем знатнее ваш род и выше положение, тем больше с вас и спросится за это! А если вам нужен пример, то взгляните на вашего друга Армана. - Это нечестно! – вырвалось у Генриха. - Что именно? – Граф был в полном недоумении. - Как же можно сравнивать? Арман – это дворянин, какого теперь редко встретишь! – нахмурился виконт, потом помолчал и вскинул голову: - Но и я не какой-нибудь бездельник! Я выполняю всё заданное добросовестно, как вы от меня всегда требовали! Я никогда не говорю: «Я постараюсь сделать!», я делаю. Почему же я должен терпеть обиду? Это не слишком-то справедливо! Возразить на это графу было нечего. Он подумал, что виконт и впрямь очень сильно обижен, разозлен и еще более расстроен, а ведь мальчик совсем не склонен ныть и жаловаться! Рошфор вздохнул, взглянул на сына и сказал: - Не кажется ли вам, Шарль-Сезар, что вы привыкли к похвалам и к тому, что все восхищаются вашими талантами? Что же удивляться, что теперь любую критику вы воспринимаете как оскорбление? Генрих уже открыл было рот, но отец прижал палец к его губам. - Да, вы одарены свыше меры! Не знаю, хорошо ли это? Но вы трудолюбивы и усердны, этого у вас не отнимешь, но вот вы на себе узнали, что испытывают другие, совершая ошибки и не добиваясь желаемого успеха. Это благо, что этот ценный опыт вы приобрели сейчас, и вовремя сможете сделать выводы. И вы должны быть благодарны своим наставникам, ибо, указывая на ваши недостатки, они помогают вам стать лучше. Ведь это их святая обязанность, не так ли, виконт? - Ох… – прошептал Генрих. – Я об этом не подумал! - Ну, прошло ваше горе? Может, теперь вы всё-таки обнимете вашего отца? – улыбался Рошфор. Генрих приблизился к отцу и стоял, почти упираясь головой в его грудь, но обнять не решался. - Что, неужели было так обидно? Юный виконт только кивнул, не поднимая лица. - А смирение – не ваша добродетель? Мальчик покачал головой. - Вы горды, как истинный Роган, господин какой-то там принц? Генрих фыркнул и взглянул на отца. - Как истинный Рошфор! И боюсь, что этого не исправить… папа! Виконт всё же сказал это слово, то самое, запретное, ведь даже в мыслях он называл отца не иначе, как «сударь»! Но он знал, что сейчас так надо! Граф тоже фыркнул и вдруг подхватил сына, оторвав его от пола. - Ну, вы и тяжелый, Шарль-Сезар! - Ах, отпустите меня, я ведь не маленький уже! – смутился Генрих. - Какие глупости! Мне так больше нравится! А вам? - А вдруг кто узнает? – округлив глаза, воскликнул мальчик, но всё равно так и светился весь от радости. - Но вы же никому не расскажете! - Ни за что! И виконт со счастливой улыбкой наконец обнял отца. Тут за приоткрытой дверью раздалось сдавленное хихиканье – это сестры Генриха, Шарлотта и Маргарита, шпионили за ним, непременно собираясь сыграть с ним какую-нибудь шутку. - Кажется, мы с вами попались, виконт! – усмехнулся Рошфор, выпуская сына из объятий. – Это кто же тут прячется, покажитесь! – промолвил он, распахивая дверь. - Ой! – в один голос вымолвили девочки, приседая перед графом в реверансе. – Простите, папа! Извините, папа! – и обе тут же бросились к отцу и прижались к его рукам. Однако увидев, как покраснел от досады брат, для которого отец всегда был безраздельной собственностью, малышки тут же забыли о хороших манерах, какие подобают благородным дамам. - А мы всё видели! – выпалила прелестная Шарлотта, задрав носик и тряхнув пепельными локонами. - Да! – подтвердила ослепительная красавица Маргарита. – А вы, братец, всё воображаете себя взрослым! Генрих просто остолбенел от подобного заявления – в присутствии отца он и пикнуть не смел, а эти бессовестные пигалицы, видать, совсем забылись! Если бы он хоть раз позволил себе такое, то, наверное, сразу бы близко познакомился с плетью Каторжного Жана, с тоской вспоминая те ласковые прикосновения отцовской ладони, что имели место быть несколько лет назад! Но сестрицы хихикали, и юный виконт искоса взглянул на отца. Тот прикрывал лицо ладонью, и плечи его вздрагивали – граф едва сдерживался, чтобы не рассмеяться в полный голос! Хорошо, что отец не сердился, и выходка девочек забавляла его, но Генрих поклялся, что со всей доходчивостью и без всяких скидок на возраст объяснит им, как положено вести себя дочерям сиятельного графа, сеньора де Рошфор! Тут из-за двери донесся топот маленьких ножек и в комнату вбежал пятилетний Филипп. Он так стремительно убегал от няньки, что совсем запыхался и с разбегу столкнулся с Генрихом. Тот покачнулся, отступил на шаг, но поймал малыша. Филипп замер, нахмурился и уперся руками в грудь старшего брата, отталкивая его. Виконт вздохнул и нехотя отпустил ребенка. Филипп попятился, насупился и отвернулся, сосредоточенно ковыряя стену. Граф подошел к младшему сыну и положил ладонь на его растрепанную курчавую голову. Малыш вздрогнул и весь сжался, выскальзывая из-под отцовской руки, а потом обернулся, не спуская с Генриха пристального взгляда красивых серых глаз, точь-в-точь таких же, как у графа. Младший брат смотрел на старшего, и на его хмуром личике непостижимым образом соединялись восхищение и неприкрытая злоба. Немая сцена грозила затянуться, но тут, наконец, явилась няня. - Жаннета! – сказал ей граф. – Заберите ребенка и уложите спать пораньше. Шевалье сегодня не в духе. Должно быть, он устал. - Устал, конечно, - проворчала няня, - устал проказничать и злиться! И в кого он такой? Госпожа - сама кротость, вы, сударь – ангел доброты… - Жаннета! – снова промолвил граф. – Не заставляйте просить себя дважды! От его тихого голоса женщина покраснела, смутилась, присела в реверансе и, крепко взяв Филиппа за руку, немедленно увела его.

Ответов - 26, стр: 1 2 All

jude: Рыба, спасибо за новую главу!

stella: Рыба , очень нравится, но есть два момента, которые меня смущают. Первый: в знатных семьях не принято было говорить "папа". Обращались, титулуя, или, говорили "батюшка", "матушка". Если и говорили "папА", то редко. И , но это уже, наверное, мое личное восприятие: вы , в умилении, так часто употребляете " личико". Мне показалось это немного навязчивым, хотя я и понимаю ваш восторг. А все остальное - просто очаровательно.

jude: Рыба, stella, меня немного смутил возраст Шарля-Сезара в этом отрывке. Детей, на самом деле, было принято ласкать и баловать, но лишь до семи-восьмилетнего возраста. Позднее такое поведение считалось "вызывающим бесстыдством". В восемь лет наступало своего рода совершеннолетие - мальчик становился маленьким мужчиной, начинал носить шпагу, и от него требовали мужских поступков. "Ребенок не должен позволять целовать себя или прикасаться к себе". (отец Жерсон). В 11 лет мальчишки нередко начинали военную карьеру. Поэтому десятилетний Рошфор - почти взрослый. Но текст так хорош, что не хочется придираться.

Рыба: Ура!!! Наконец-то тапкОВ дождалась! Вообще-то, меня тоже долго смущал возраст виконта, но всё так и есть: в доме Рошфора творилось форменное безобразие (что явствует из еще не выложенного текста), но папа наверстывал упущенное, когда никто не видел, особенно, с тех пор, как виконт заболел и чуть не умер. Привязанность графа к сыну была так велика, что многих это шокировало, но ему было всё равно, а молва гласила - наследник Рошфора не от мира сего, странный и больной ребенок! Да и Шарль-Сезар прощался с детством. Оба они нарушали все запреты, большая часть из которых была предрассудками, не более. Жизнь вообще полна предрассудков, противоречащих здравому смыслу, а уж в 17 веке... Рошфор-старший был отступником, безбожником, изгоем в собственной семье, даже мать отреклась от него, не то что братья, вот он и жил, как считал правильным, согласуясь с велением совести, а не с мнением окружающих. А еще он любил. Очень сильно. А это обращение "папа" у Шарля-Сезара так и осталось до конца в беседах с отцом наедине, а в то время, когда граф был убит, ему было уже около 24 лет. (Ой, опять проболталась!) К слову, следует вспомнить, в каких строго ограниченных рамках воспитывался другой виконт, Рауль де Бражелон. Сначала считал себя подкидышем, потом не смел и не умел называть отца отцом, а только графом да опекуном, и чем дело кончилось? Кстати, а ведь Рауль Шарлю-Сезару племянник! Что из этого следует? (Следует совсем другая история, где никто не умер!) Так что запасайтесь тапками, помидорами, и чем там еще запасаются в таких случаях? Тяжелыми предметами!

stella: А знаете, ведь в оригинале Рауль так ни разу и не обратился к графу"отец", а Атос говорил ему только "вы". Правда, это уже чопорные времена середины века. Но мне кажется, что тому была еще причина: опекунство. Этими рамками граф как бы ограничивал и себя, не давал выплескиваться наружу слишком бурным эмоциям, которые, несомненно, душили его изнутри и продали бы то, что слишком явно и так было написано на их лицах. И тут осуждать его сложно: слишком много вокруг любопытных , это был еще и способ оградить мальчика от лишних вопросов и комментариев.

Рыба: То-то и оно, что отцом Атос так и не стал! Был кем угодно - но не отцом! По-моему, это просто трусость. На людях, конечно же, стоило сдерживаться. Рауль бы всё понял без слов, дети тут такие психологи, позавидовать можно! (А в этой истории де Ла Фер стал Атосом неспроста, достаточно вспомнить, что значит Rochefort в переводе с французского.)

stella: Атос не стал отцом в понимании человека 20-21 века. Но и ваш Рошфор - исключение для отцов своего времени.)) Вы сами об этом пишите. Я не могу себе представить сюсюкающего Атоса: это все равно, что представить себе, что Атос по-прежнему любит миледи и жалеет о том, что совершил! Дюма все же задал образ и уйти от него - это будет уже не Атос. Автор волен делать все, что желает, но если уж есть имя, то характер должен быть соблюден.

Рыба: Зачем же сюсюкающего, к чему такие крайности! Рошфор, да, исключение из правила, но и он не до такой степени забылся. А что значит быть отцом в понимании человека той эпохи? В общих чертах это ясно, но у каждого свое видение этого вопроса, и век тут не так важен. Кто-то загоняет себя в общепринятые рамки, или даже не задумывается об этом, просто делает как все, а потом удивляется, что пошло не так, и почему нет взаимопонимания с детьми, а кто-то позволяет себе быть счастливым. И делает счастливыми других. То, что образ Атоса задан Дюма, нет сомнения, и менять что-либо здесь не годится, но убийство есть убийство, если это не война. С этим жить почти невозможно, и жалеть о совершенном придется каждый день, и еще более о себе сожалеть, потому что этим он изменил навсегда свою жизнь. Говоря современным языком, выпал из своей реальности. Выход один - умереть самому (совершить еще больший грех) или скрыться, спрятаться, надеть маску. Что и произошло. Кстати, в русской традиции, солдата, вернувшегося с войны, целый год отмаливали всем миром, а самого его весь этот год не допускали к причастию. И это солдата! Потому что убивал.

stella: Эта традиция существует не только у русских. Кто-то делал это на исповеди, а кто-то сам каялся всю жизнь. Но кому-то надо останавливать врага, кто-то должен своей душой жертвовать. Нет сомнения, что у Атоса душа надломлена, но, все же не убийством на охоте. Его мучит совсем другое чувство: вина перед родом, стыд и ощущение позора. А то, что причиной тому преступница, которую он полюбил так опрометчиво: так он ее уничтожил, кровью ее хоть частично смыл этот позор. И - никаких сентиментальностей о загубленной душе тут нет. И быть не может. Атос - феодал, жена ему принадлежит. Вторая казнь - другое дело: там - сомнения, потому что он присвоил себе функцию суда. Я признаю трусость графа только в одном - что он не стал в первом случае позориться прилюдно. Или это можно назвать предосторожностью.

Рыба: Душой жертвовать нельзя, кроме одного случая: "за други своя". Да и то со многими оговорками. Насчет Атоса согласна - вина перед семьей станет его вечной и неизбывной бедой. Но станет ли смерть Рауля искуплением? Может не стоит обсуждать Атоса в этой теме? Люди не поймут. Пишите в личку или, если будет желание, мне на почту, в профилях указана.

stella: В личку напишу немного попозже - надо убегать. Да, с компами у вас напряженка. ( Это не ваш личный?) Что такое болонская система не знаю, но если это тесты - то это была заведомая глупость, от которой во всем мире польза - один вред.

Grand-mere: Милая такая, теплая сценка, но - это исключительно субъективно! - атмосфера ее мне напоминает скорее русскую дворянскую усадьбу 19 века, что-то даже толстовское. (Это не тапок, а так... пинетка...) В защиту Атоса-отца: эмоции - все-таки больше материнская сфера (жаль, что Рауль вне ее), а в сфере отцовской, на мой взгляд, во все времена главным остается ответственность, которая у графа проявляется в полной мере. Рыба, запасаться нам надо не тапками, а терпением: Вы такие многообещающие намеки делаете!..

Орхидея: Рыба пишет: достаточно вспомнить, что значит Rochefort в переводе с французского А что это значит в переводе? С французким я слабовато знакома.

Рыба: Grand-mere! Какие такие намеки? Я что? Я ничего! Если только про Мари-Эме... А что до атмосферы теплой - это есть. Не захотела переделывать текст, и вывалила как он был изначально, а не надо было. Ну, поторопилась, простите! Исправлюсь.

Рыба: Орхидея! Rochefort - тут всё просто, даже без знания французского. Roche - скала, камень, утес; fort - крепкий, сильный, и еще крепость. Вот и получается вроде "Несокрушимый утес" или "Твердыня на скале" , это если красиво хочется. В ТМ где-то там дАртаньяну советуют не сталкиваться с этой скалой.

stella: Тревиль советует. А на соседнем форуме наш спор вызвал интересные сопоставления.) http://dumania.borda.ru/?1-8-0-00000273-000-0-1

stella: А здесь вы сможете найти и фильм о остатках замка Рошфор. http://www.rochefort-en-terre.fr/decouvrir/histoire/ Это наша соседка Констанс1 предоставила Дюмании, а я, ссылаясь на нее, даю вам наводку.

Grand-mere: Рыба! Зачем что-либо переделывать и тем более - за что извиняться? Теплота Ваших текстов - неповторимая черта Вашего стиля, скажем так, и неоспоримое достоинство. А насчет намеков - мне думается, в мыслях и набросках не только Мари-Эме есть. Поэтому ждем!

jude: stella, к слову, замок из фильма, действительно, бретонский. Но он преднадлежал Гизам, а не Роанам. По "Мемуарам" владения Рошфора были в Орлеаннэ, а его родня жила в Берри. Тут подойдет замок Рошфоров-Люсэ. Он в Берри. Мне все-таки очень симпатична версия, что Ла Фера чуть не женили на сестре Рошфора - той самой мадемуазель де Ла Люссе из "Юности мушкетеров". Шато Люсэ-ле-Маль

stella: А, я тоже приметила это родство. Констанс1 на днях говорила, что Рошфоры, как род, прекратились то ли в 14, то ли в 15 веке.

jude: Рошфоров было много. Семья, владевшая Рошфором-ан-Терр, угасла и титул перешел к Гизам. Роаны владели Рошфором-ан-Ивелин в Берри. Титул графа де Рошфор в XVII в. носил сначала старший брат герцогини де Шеврез - Луи де Роан, потом - младший, Шарль. Маркизы де Рошфор-Люсэ пережили революцию.

stella: Маркизы де Рошфор-Люсэ пережили революцию. Да, женись Атос на девице де Люсе, не было бы такой проблемой найти его потомков.

Рыба: Где же жил тогда маленький Сезар? Это должна быть Бретань. Кроме Рошфор-ан-Терр ничего подходящего не вижу. Кстати, есть прекрасный замок Сент-Пуант.(Вроде бы, он продается!!!) Ох! Вылезла в интернет с чужого компа! Девочки! Объясните, как отредактировать текст.

jude: Рыба, а почему непременно Бретань? Да, Роаны - бретонцы по происхождению, их родовое гнездо - замок Блен - в Бретани, но Рошфор, который им пренадлежал, находится в Берри. И именно там они проводили большую часть времени. Имхо, жизнь в Берри совсем не мешает Шарлю-Сезару быть бретонским принцем. В замке Блен живет принц Анри де Роан с матерью - как старший в семье. А отец Рошфора получил в наследство одно из поместий. Просто, бретонский замок Рошфор-ан-Терр никогда не был собственностью Роанов. Им владели Гизы. И они были сеньорами де Рошфор, а не графами, в отличие от беррийских Рошфоров. А Сент-Пуант, вообще, в Бургундии. Чтобы отредактировать текст, нужно нажать на кнопку "правка" внизу поста с текстом.

Рыба: jude , в фике про библиотеку есть прямое указание на то, что дело происходит в Бретани, вот я и мучаюсь. Мерси, текст я отредактировала.

jude: Ой, а я этот момент пропустила. Да, тогда остается только "отдать" Рошфор-ан-Терр нашим Рошфорам. На самом деле, им владел Шарль де Лоррен, герцог д'Эльбеф. Про него в "Двадцать лет спустя" пели куплеты: "Д'Эльбеф и сыновья его не устрашатся ничего,/Они на площадях столицы не устают грозить и злиться./Но лишь до дела мы дойдем, сейчас же хвостик подожмем..." Д'Эльбеф в детстве играл с королем, а его брат - граф д'Аркур, согласно Куртилю и Дюма, - срывал плащи с прохожих на Новом мосту (это когда Рошфор залез на статую Генриха IV).



полная версия страницы