Форум » Господин, который редко смеется » Бретонский принц. Названые братья » Ответить

Бретонский принц. Названые братья

Рыба: Название: Бретонский принц. Названые братья Автор: Рыба Фэндом: Дюма и Куртиль де Сандра Персонажи: граф Рошфор-старший, виконт де Рошфор, Арман де Ла Фер Жанр: ООС Размер: отрывок Статус: ЗАВЕРШЕН (21.03.2018) Отказ: мэтрам и всем авторам Примечание:- *** Арман заметил такую странность: стоило им с виконтом пробыть в библиотеке хоть четверть часа, как Генрих начинал сухо покашливать. Сначала он склонен был думать, что товарищ его простужен, и даже как-то спросил его об этом, но тот беспечно отмахнулся, сказал, что это пустяки, не стоящие внимания, запустил пальцы в волосы и погрузился в чтение. «Пустяки» - это было его любимое словечко, но Арман знал, что виконт вовсе не так легкомыслен, как иногда хочет казаться! По крайней мере, учится он как одержимый, да это еще при том, что всё ему дается без усилий, а памятью он обладает просто феноменальной! Ну как, скажите на милость, можно запомнить несколько страниц латинского текста, всего лишь пробежав его глазами? И цитировать наизусть с любого места, приводя в замешательство учителя! Почти всё свободное время маленький граф и виконт проводили в библиотеке, от книг их было не оттащить, но среди этих забитых фолиантами шкафов на Генриха всякий раз нападала какая-то неведомая хворь, от которой он бледнел и кашлял. Это место в доме словно было заколдованным, потому что мальчишка, ловкий и неожиданно сильный для своего невысокого роста и довольно хрупкого сложения, был вполне здоров, любил ездить верхом и уже весьма прилично фехтовал благодаря попечению шевалье де Малена. Похоже, он вообще не знал усталости, даже после урока танцев, когда маленький граф, втайне ненавидящий это бесполезное занятие, валился с ног, а его названому брату всё было нипочем, и он умудрялся выманить его в сад и устроить там игры в снегу, если была зима, или увести его на купание, если было лето. Тем более Армана удивляло странное недомогание Генриха, а однажды дело чуть не дошло до беды. Юный граф, не ожидая ничего такого, сдул с какой-то старой книги пыль, она поднялась облаком, а виконт вдруг не смог вдохнуть, губы его побелели, а потом посинели, он пытался втянуть в легкие воздух, но только хрипел и задыхался. Арман перепугался, бросился к названому брату, с ужасом глядя в его меркнущие глаза, тормошил и звал его, но, похоже, напрасно – тот опустил веки, не отзывался и, кажется, не дышал! И вот мальчик, до сих пор уверенный в том, что никогда не теряет присутствия духа, в тихой панике не мог совладать со своими трясущимися руками, а в голове засела одна-единственная мысль: мир непременно рухнет и рассыплется осколками, если в нем не будет Шарля-Сезара! Он привык к утратам, встречая их стойко и безропотно, но к этому готов не был! Всё, что угодно, только не это! «Господи, нет… - повторял он про себя. – Господи, пожалуйста, нет!..» Это твердая оболочка души Армана медленно, но верно, таяла, переплавляясь в горниле пробудившихся чувств! И, оказывается, испытывать привязанность – это больно! Тут виконту, видно, чуть полегчало, он сжал руку юного графа и одними губами прошептал: - Окно… Он сразу понял, что делать, подтащил к окну тяжелый стул, взобрался на него, с трудом отодвинул тугую защелку и распахнул створки. Потом он обхватил Генриха, положил его руку себе на плечо и подвел его к открытому окну. Минут через пятнадцать тот отдышался, перестал свистеть горлом, и, упираясь локтями в подоконник, стоял, почти высунувшись на улицу. - Что это было, Шарль-Сезар? – промолвил Арман, смахивая с глаз то, что мешало ему смотреть. – Вы больны? - Простите, я, кажется, напугал вас! - Вы же могли… Это просто ужас! Надо за доктором послать! – рванулся к двери юный граф. - Не надо! – превозмогая слабость, едва успел ухватить его за руку Генрих. - Уложит он меня в постель дня на три, а что толку? Всё равно лучше не станет, а родители будут волноваться. Вы не говорите никому, что видели! - Давно это у вас? Виконт молчал, словно эта тема была ему крайне неприятна. - Давно, - наконец выговорил он. - Я в детстве как-то сильно болел. – И поспешно добавил: - Один раз. - Чем? – не подумав, спросил Арман. - Воспалением легких, - нехотя ответил Генрих. - О! Вам повезло, что вы не умерли! - Повезло, да… Но с тех пор бывают такие приступы. Не так чтобы и часто! Никто не знает, от чего, то ли от пыли, то ли от волнения, и вылечить не могут. Доктор говорит, что должно само пройти с возрастом. Хорошо бы, а то так надоело! Не говорите никому, а? - Но, Шарль-Сезар… - А я вам помогу с греческим переводом! – Генрих смотрел на Армана с надеждой. - Вы… покупаете мое согласие? - маленький граф побледнел, потом вспыхнул и сжал руки. - Вы понимаете, чего от меня требуете? Я солгать должен? - Да что вы, нет, просто прошу. И лгать не нужно, молчите, и всё! – Генрих снова так же взглянул на Армана. – А потом позанимаемся испанским! - Ох, нет! - И геометрией! - А вдруг вы… вот так же опять… Шарль-Сезар, а вдруг вы… - Ну, нет! Я не умру, я вечный! Я собираюсь сто лет прожить, и никак не меньше! Буду такой старый дед с длинной бородой! Арман смотрел на названого брата, всё еще не решаясь согласиться, но уже улыбался, живо вообразив его древним старцем с седой бородой и кривой сучковатой палкой, как у библейского патриарха. - А как у вас дела с латынью? – продолжал искушать его Генрих. Дела с латынью были очень даже неплохи, так же хороши они были и с греческим, и с испанским, и с геометрией! Мальчики ни в чем не уступали друг другу, занимаясь охотно и прилежно, и всё же, не подавая вида, соперничали в учении. Бывало, Арман брал верх, но, несмотря на это, виконт часто открывал названому брату свои секреты, показывая, каким способом можно быстрее и проще выполнить то или иное задание, и маленький граф тоже с радостью делился с ним своими соображениями на этот счет! Так всё у них и шло, но стоило Арману припомнить, каким удовольствием становились их совместные занятия – ах, вот ведь в чём искушение! – как он тут же растерял последние остатки своей суровой непреклонности! - Ну, так и быть! - воскликнул он. - Но вы меня вынудили, так и знайте! - Вот за что я люблю вас, Арман, так это за то, что вас всегда легко можно уговорить! – с улыбкой промолвил виконт. - Не знаю, и почему я соглашаюсь? – проворчал юный граф. – Понимаю, что делаю непозволительные вещи, но отказать вам не могу! - А я знаю, почему! Просто вы тоже меня любите! - Вот еще, выдумали! – фыркнул Арман, а про себя подумал, что это есть святая истинная правда: впервые в жизни он кого-то и в самом деле любил!

Ответов - 109, стр: 1 2 3 4 5 6 All

stella: У меня свой Атос! И этот как-то не вписывается в мое представление, что графом кто-то мог руководить. Или кто-то мог учиться лучше. Атос перфекционист, талантлив был во всем: от наук до спорта. Но у вас любимый все же - Рошфор, так что все закономерно: все лавры - ему. А я против такого Рошфора ничего не имею, граф никогда не был для меня злодеем.

Рыба: Арман моложе почти на три года, он живет в чужом доме, он наконец оттаял. И почему бы младшему брату не повосхищаться способностями старшего, даже если Арман сам ни в чем не уступал Сезару? И почему бы старшему брату не "поруководить" младшим?

stella: В вашей версии истории - это реально. Арман изначально в ситуации зависимого от других. В моей Вселенной все сложилось иначе. Зависимость он принимал бы только от родителей.


Рыба: Правильно, это параллельные вселенные, и спорить тут не о чем!

jude: Рыба, спасибо! Я ждала новый отрывок и с удовольствием прочла. :) Не сочтите за критику, просто мысль возникла: имхо, если бы у Армана было такое детство, из него бы не вырос человек с характером Атоса. У Вас Арман - сирота, живущий в чужом доме. Чувствующий, что многим обязан графу де Рошфору. А граф де Ла Фер, имхо, не чувствовал себя обязанным никому, кроме Господа Бога. У Атоса очень сильна родовая спесь. Вспомнить хотя бы его разговор с кардиналом на дюнах. Ваш Арман, как мне показалось, мягче по характеру. Он мне напомнил моего Ринуччо из фанфика "Итальянец" - тот тоже сирота, взятый на воспитание. А куртилевского Рошфора, и правда, была на что-то аллергия. Только в "Мемуарах" так и не объясняется на что. :)

Рыба: jude! Характер у Армана и вправду мягче, и Рошфору он обязан, и любить благодаря ему научился, быть сыном и братом. Только спесь никуда не делась. А разве в ТМ Атос не имеет обязательств перед семьей и родом? Это подразумевается, иначе зачем столько возиться с усыновлением Рауля? А что, если Арман совершит нечто, из-за чего он вынужден будет покинуть эту семью? Каким сложится его характер?

Настикусь: В обсуждение характеров вмешиваться не стану(ибо всё равно толку от меня не будет), а потому выскажусь просто: мне понравилось.

Рыба: Вот спасибо!

Grand-mere: Плохой у Рошфора управляющий: совсем за слугами не смотрит - какую пылищу развели!..

Рыба: Grand-mere! Во всём автор виноват, как водится. Да это плесень виновата, от нее ребенок чуть не помер. А потом опять чуть не помер в Бастилии от этого же. И еще раз было во время истории с подвесками. Такие дела.

Grand-mere: Уважаемая Рыба! Меня очень огорчает нарастающее, как мне кажется, недопонимание между нами. Благодарю ли Вас, пытаюсь ли пошутить (там же смайлик) - Вы почему-то все воспринимаете как обвинения... Или я ошибаюсь?..

Рыба: Grand-mere! Бог с вами! Между нами-то какое недопонимание? Кажется это, кажется! Спасибо, что читаете и отзывы пишите. Откуда бы взяться поводу для обиды? А ведь и в самом деле автор виноват, что в библиотеке пылища! Не так, что ли? Без пылищи и сценки бы этой не было!

Grand-mere: Рыба! Откуда бы взяться поводу для обиды? Ну и хорошо.

jude: Я нашла интересную деталь. Рыба, вдруг Вам пригодится для фанфика? Дело в том, что беррийские графы де Рошфор (те которые Рошфор-Люсэ) одно время были сирами де Бражелон. Теперь понятно, от кого Атос получил наследство

stella: Люсэ, Бражелоны, Рошфоры - с ума сойти, в каком супе варили трилогию. А как пишется этот Бражелон? Bragelonne или Bragelogne ?

jude: stella, Bragelogne. И точно так же эта фамилия пишется в "Мемуарах Рошфора". Кстати, у Куртиля Бражелон - заядлый картежник Фамилию Bragelonne я не смогла найти в исторических источниках. Мне она попадалась только в романе.

stella: Вот в том-то и дело. Либо это специально Дюма исказил, чтобы уж не слишком напрямую было, ( что скорее всего), либо это проблемы неустойчивой грамматики.

jude: Наверное, Дюма мог немного изменить написание. У исторического Бражелона, который был влюблен в Луизу де Лавальер, фамилия писалась как Bragelogne.

stella: Я говорила с Констанс, она вспомнила, что в свое время ей попадалось дореволюционное издание, где писалось Бражелонь.

Рыба: Ох, дамы, озадачили... И в самом деле, крутая каша заваривается! К вопросу о том, что героям свойственно действовать самостоятельно: ведь не зря сошлись эти мальчишки, Арман и Сезар! И, выходит, Рошфоры уж все под себя подгребли, и Бражелон тоже! Ловко! К тому же, Рауль Сезару племянник через родство с Мари-Эме. М-да... Хоть новый роман пиши.

jude: Рыба, а в Вашу версию, имхо, вполне укладывается то, что Атос мог получить Бражелон в наследство от Рошфора-отца. Это у меня в фанфиках Рошфор-старший погиб, когда Сезару было 17 лет. А у Вас - простор для творчества.

stella: Дальний родственник. Рыба , а теперь остается придумать, с чего это он у сына отнял владение. Просто, из чувства жалости или посчитал, что сын достаточно обласкан кардиналом? И - отношения Атоса и Шарля -Сезара предстают вообще в новом свете. И Атос, боявшийся, что его узнают!

Рыба: Дело в том, что у меня был некий Бражелон, который, вернувшись во Францию в разгар описываемых событий, не очень-то захотел знать своего четвероюродного племянника Армана. Довольно того, что Рошфор-старший разбирался с делами наследства ребенка и сохранил Ла Фер для него. И сделал это втайне от Армана. Тот так и не узнал, что чуть не лишился всего. А как у Вас граф погиб? Это как-то мимо меня прошло, кажется.

stella: В смысле, какой из графов?

Рыба: Это у Jude Рошфор-старший не знаю как погиб. Ничего Рошфор у сына не отбирал. Там у Бражелона свой владелец был.

stella: А, вы имеете в виду Сезара? Я вообще не останавливалась на этом, потому что я только лакуны заполняю, а в остальном придерживаюсь канве Дюма.

Рыба: Да, а у меня альтернативная история, в этом всё дело!

stella: Поэтому у вас главное - выдержать характеры. В остальном вы свободны в границах истории и эпохи.

jude: stella пишет: теперь остается придумать, с чего это он у сына отнял владение. Просто, из чувства жалости или посчитал, что сын достаточно обласкан кардиналом? И - отношения Атоса и Шарля -Сезара предстают вообще в новом свете.  И Атос, боявшийся, что его узнают! Стелла, к слову об отнятом владении: были случаи, когда земли не переходили к старшему сыну, а делились между несколькими наследниками. В "Мемуарах" Рошфор-отец собирался составить такое завещание. А Атоса явно кто-нибудь мог узнать при дворе. Как-никак, его матушка была статс-дамой Марии Медичи. Рыба, у меня в фанфике "Жюссак" одной строкой было упомянуто, что Рошфор-старший умер, когда сыну было 17 лет. Просто, у Дюма Сезар - граф, а не виконт, и мне хотелось как-то связать два канона.

Рыба: jude ! Ага, ясно. У меня-то Генрих графом стал много раньше, чем у Куртиля, лет 24-х, кажется. Кстати, и епископом Люсонским он обласкан не был, а с его ведома упрятан в Бастилию накануне убийства Кончини и опалы королевы. Но потом извлечен оттуда им же. Так и завязалась эта история. На службе кардинала этот Рошфор не был, он был сам по себе, скорее. Но кардиналистом, точно, был, до казни Марийака.

jude: Рыба, даже так? Здорово закручено! Сколько же бедный Рошфор просидел в тюрьме? Ришелье ведь сам оказался в опале почти до 1622 года. А меня в "Мемуарах" привлекла именно дружба Сезара с кардиналом. Пусть там и не всегда все складывалось гладко. Куртилевский Рошфор - довольно истеричная натура, имхо. Ришелье тоже. Как они только уживались?

stella: Что-то у меня глючит комп или с форумом что-то. Пропадают посты и раз на раз не проходит оценка. А я задавала вопрос: Рыба , а как вы пришли к имени " Арман"? От де Силлега плясали? Вообще-то он у Дюма - Оливье, а я его, по старой, еще с 60-х годов, памяти, в Огюстах числю.

Рыба: jude! Не буду все фишки открывать, но Генриху хватило нескольких дней в Бастилии, чтобы едва не отправиться на тот свет. Ему в тюрьму нельзя, там плесень. К тому же, де Люсону он понравился, потому что этот юноша обладал даром располагать к себе людей, и епископ задался целью непременно приблизить его к себе. Стелла! Плясала я действительно от де Силлега. Арман-Огюст-Оливье. Имя "Арман" в мой текст как-то лучше укладывается. Арман и Генрих (Сезар). Насколько я понимаю, правильнее переводить "де Силлег", хоть часто встречается и такой вариант: "де Силлек". Это как-то глазу приятнее, мне кажется.

stella: Я не помню, как пишется по французски, искать сейчас недосуг. Но, видимо, все же я прочитала так, как было написано в оригинале. Как абсолютно точно - это надо спуститься в крипту Сен-Сюльпис, куда его перезахоронили, а у нашего приятеля испорченные отношения с каноником. Тот нас не захотел впускать.

Рыба: *** Спустя несколько дней случилось вот что – ценная книга, несмотря на категорический запрет графа, была кем-то вынесена из библиотеки и обнаружилась, ‒ вот ужас! ‒ на мраморной скамье в саду, где могла пострадать от плохой погоды. Оба заядлых книжника были строжайшим образом допрошены, и, поскольку, ни тот, ни другой в преступлении не сознался, понести наказание предстояло обоим. - Полагаю, виконт, в том, что произошло, нет никакого умысла, кроме вашего легкомыслия, но впредь вы должны быть более аккуратным, ‒ промолвил граф. Генрих стоял, задумавшись и глядя куда-то вдаль, но так и не находил решения этой загадки. - Если, конечно, вы вообще соблаговолите меня услышать! – тихо, но от этого не менее грозно добавил Рошфор. – Где вы опять витаете? - А? – откликнулся виконт и побледнел: граф стоял, заложив руки за спину и приподняв бровь. Это было плохо, и совсем не стоило сердить отца еще больше! - Простите, сударь! – виновато склонив голову, пробормотал Генрих. – Обещаю, что буду внимательным, и такого больше не повторится! - Хотелось бы верить, ну, а сейчас, чтобы вы этого не забывали… Рошфор еще не договорил, а у Армана ноги приросли к полу, потому что он, наконец, понял, что чем-то прогневил графа! Пусть не один, а вместе с виконтом, но хуже этого ничего быть не могло, и еще мальчик подумал, что розги не миновать! В Ла Фере он как-то умудрялся избегать порки, должно быть, потому, что отец не интересовался младшим сыном, а мать вообще не обращала внимания на мальчишеские шалости, однако Арман знал, что однажды граф собственноручно высек его старшего брата, уже почти юношу, правда, он так и не понял, за что, не связав это происшествие с изгнанием из замка молоденькой служанки. Теперь повзрослевшему Арману такого рода наказание представлялось немыслимым позором, и он предпочел бы умереть, нежели подвергнуться подобному унижению! Тут комната в его глазах словно заволоклась дымом или мглой, как бывает в очень ненастный день. «Наверно, камин дымит!» ‒ догадался он, а потом моргнул раз и другой, надеясь, что зрение прояснится, но оно не прояснилось, а сам он почему-то испытывал сильнейшее желание уткнуться носом в плечо виконта. Генрих с недоумением воззрился на названого брата и ухватил его за локоть. - Сядьте, господин Арман! – промолвил граф, указывая на место рядом с собой, и мальчик, двигаясь, словно во сне, послушно опустился на стул. Виконт посмотрел на отца так, словно хотел сказать: «Вот до чего дошло! Но Арман-то тут при чем?» Маленький граф смотрел на свои руки, лежащие на коленях ладонями вверх, и на чернильное пятно на пальце, и не понимал, почему он сидит на том самом стуле, где только что сидел отец Шарля-Сезара? Наконец мальчик взглянул осмысленно, нахмурился, удивленно огляделся и уже собрался вскочить на ноги, но Рошфор не позволил, положил тяжелую ладонь ему на плечо и промолвил: - Посидите тихо и ни о чем не беспокойтесь. Вот странно, пока графская ладонь прижимала его к стулу, он мог бы сидеть так хоть целый час! Или сколько угодно! Но Рошфор руку убрал. Арман посидел тихо - минут пять, больше не выдержал и забеспокоился. Спросить, что случилось, вообще заговорить без разрешения он не осмелился, но его широко распахнутые голубые глаза смотрели так растерянно, что граф сменил гнев на милость. - Как вы себя чувствуете? – промолвил он, а сам подумал: «До чего чу́дный мальчишка! Лучшего товарища для Шарля-Сезара не найти!» - Э-эээ… Хорошо, - осторожно сказал он и удивился своему собственному голосу: получился какой-то писк! - Вы уверены? - Кажется, да, сударь, - ответил Арман и порадовался: теперь с голосом всё было в порядке! - Не тошнит? - Нет. - И голова не кружится? - Нет! - Шарль-Сезар, - обратился Рошфор к сыну. – Проводите господина Армана в его покои и побудьте с ним. Полагаю, ему надо отдохнуть. - Да, сударь! – покорно склонил голову виконт. - Но не думайте, что наказание ваше отменено. Оно лишь откладывается. Вам это ясно? - Ясно, сударь. - Вот и чудесно. Ну, идите, ‒ кивнул граф, отпуская мальчиков...

jude: - Честное слово, сударь, в первый раз за шестнадцать дней я спокойно усну! [...] - Открою вам правду: и я тоже, - признался Атос. Ох, любят же они принимать все близко к сердцу!

stella: Даже слишком близко. Вся жизнь Атоса на этом и строилась, сколько бы он не говорил "Пустяки".

Рыба: А от кого у него это словечко "пустяки"? См. стр.1.

stella: А действительно: от кого? Дюма об этом не говорит.

Рыба: stella!Так Дюма и не говорит! Зато я говорю - смотри стр.1 Вот не вижу я Атоса, у которого это словечко выскакивает надо и не надо! А Дюма не объясняет этой его привычки. Значит - перенял у кого-то, кто рядом был долгое время. Так прилипло, что естественным стало. А для маленького Шарля-Сезара этакое немного наигранное легкомыслие вполне в характере. Вот отсюда это и "выросло".

Grand-mere: Или я туплю , или "продолжение следует" - как книга все-таки в саду оказалась?..

Рыба: Grand-mere! Продолжение, в общем-то следует, но... Книга не сама ушла, это точно! Кое-кто схулиганил, а этим двоим попало.

Рыба: Отрывок отредактирован 04.02.2018 в соавторстве с Jude *** Все время до обеда Генрих просидел у Армана. Тот по его настоянию прилег на край кровати и, казалось, впал в какое-то оцепенение. Виконт из сил выбивался, болтая о всяких пустяках, лишь бы не дать ему замкнуться и уйти в себя – пусть он сочтет его легкомысленным, пустоголовым, да каким угодно, все лучше, чем позволить ему предаваться этим приступам самобичевания, к которым маленький граф был явно склонен. - Шарль-Сезар! – не выдержал он наконец и сел, обхватив колени руками. - Да? – отозвался виконт. - Прекратите это! - Э-эээ… Что именно? - Не пытайтесь развлекать меня! - Отчего же? Впрочем, вы ведь меня совсем не слушаете! – вздохнул Генрих и поднял руки, показывая, что сдается. - Вовсе нет! – Арман улыбнулся, но в глазах у него таилась тоска. – Вы рассказывали, как ее величество прислала вам котенка, вашего Бу, и как еще раньше вы позировали художнику в образе неаполитанского мальчика. И тоже с котенком! Вот видите, я вас слушаю! Виконт внимательно посмотрел на названого брата, потом кивнул и спросил: - Вы и в самом деле хорошо себя чувствуете? - Да, сударь. Лучше, чем когда-либо. И знаете, почему? - Ну-ка… Дайте подумать… ‒ насмешливо промолвил Генрих: ему почудилось, что Арман скажет сейчас нечто такое, отчего он испытает смущение. - Потому что вы рядом, Шарль-Сезар! «Ну, вот и сказал!» Виконт слегка покраснел, а маленький граф продолжил: - Хоть и болтаете без умолку! Генрих приподнял бровь и тут же прижал пальцы к виску – едва заживший, но теперь куда менее заметный, шрам еще причинял неудобства. - Но всё же... Всё же я предпочел бы оказаться сейчас за сотню лье от этого дома, от господина графа и от вас, ‒ вздохнул Арман. - Вот так новость! «С вами хорошо, а без вас лучше?» Воля ваша, а я ничего не понимаю! - Вы всегда всё пытаетесь обратить в шутку, Шарль-Сезар! А я говорю серьезно... ‒ маленький граф помедлил секунду и, собравшись с духом, вымолвил: - Я виноват в том, что ваш отец разгневался на нас! - Вы виноваты? Постойте, – пришел в ужас Генрих и даже вскочил с кресла, ‒ вы́ виноваты? Это вы… Вы взяли книгу и не сознались?! Нет! Не может быть! - Да вы что… – от возмущения Арман не сумел даже выговорить это громко и сполз с кровати. - Вот и я говорю! Так в чем же вы себя вините? Тот снова сел, опустил голову и теперь молчал, только щеки пылали. - Может, в том, что вам стало… ну, в общем, что у вас голова закружилась? Бросьте, с кем не бывает! И со мной случалось, и что же, мне теперь весь век каяться? ‒ сказал виконт, тоже усаживаясь на свое место. - Шарль-Сезар, вы в самом деле не понимаете, или… или придуриваетесь? – вспылил Арман, а Генрих только этого и добивался. - Что? Где вы слово-то такое слышали? Вы на меня плохо влияете! – прыснул он. – А еще воспитанный мальчик из хорошей семьи! Вот я отцу пожалуюсь! - И пожалуйтесь! - И пожалуюсь! Так и скажу: «Граф де Ла Фер ругается, как…» - Как кто? - Как не знаю, кто! - Вот и молчите тогда, раз не знаете! – огрызнулся Арман, но тут же испугался собственной резкости и тихо промолвил: - Шарль-Сезар, я приношу несчастье всем, кого люблю… Это правда, но лишь часть ее, большего он открыть не может! Он один понесет груз своей ужасной тайны и не смутит его душу! Все, к кому Арман был привязан, умерли! Лишь один раз он бросил в гневе опрометчивое слово, и вот по его слову и вышло! Но как, как суметь оградить Сезара от беды? Сезара, господина де Рошфора, графиню, Лотту и Гретхен, и даже зловредного Филиппа? - Сударь, вот и сегодня… ‒ снова начал он, видя, что виконт молчит, а тот наконец опомнился и даже возмутился: - То есть, как это несчастье? С чего вы взяли? Кто внушил вам подобную глупость? ‒ Генрих спрыгнул с кресла и нервно пробежался по комнате. - Вы сами видели: я разгневал вашего отца… - Не вы, а мы! И не разгневали вовсе! Видели бы вы графа в гневе! Послушайте, Арман, если вы думаете о наказании, то не бойтесь: отец больше обещает, чем и в самом деле сердится! В конце концов, он может всыпать мне… - Что? – переспросил маленький граф. – Как вы сказали, «всыпать»? Как это? - Неважно! – Генрих всё же смутился, потому что употребил словечко, явно вынесенное из лакейской: Арман вполне мог посетовать, что виконт тоже дурно на него влияет! – Может так случиться, что накажут меня, но вас – никогда! - Вы думаете, меня наказание пугает? ‒ мальчик надменно вздернул подбородок. - Судя по вашим словам, вас страшит нечто иное. Вбили себе в голову какой-то вздор и носитесь с ним, упрямый вы пикардиец! - От бретонца слышу… ‒ заявил маленький граф. Виконт хмыкнул. - Мне всё время только и напоминают: «Посмотрите на Армана!», да «Подумайте, как бы Арман поступил?», ‒ и отец, и шевалье де Мален. – И чему же я у вас научиться должен? У меня и своего упрямства достаточно, как вы правильно заметили! - Шарль-Сезар, всем будет лучше, если я вернусь в Ла Фер, ‒ отрезал Арман. - Ну, начинай сначала! – всплеснул руками Генрих. – Или вы тоже придуриваетесь? - Думайте, как хотите. - Я ведь уже говорил вам, что вы цену себе не знаете, да, верно, не впрок! Давно, у зеркала! Что-то такое умное сказал, что даже самому понравилось! Не припомните ли? Но маленький граф молчал, не принимая поддразнивания виконта. Генрих перестал улыбаться и сухо промолвил: - Сударь, я усматриваю у вас опасную привычку растравлять собственную душу. Это всё равно, что копаться в открытой ране! - Ох… – поморщился Арман. - Вот именно – и больно, и пользы никакой! И вот еще что: можете обидеться, если хотите, но так поступают лишь те, кому проще изображать жертву да жаловаться, что от них одни неприятности! Виконт выговорил всё это достаточно жестко, нахмурился и отвернулся от названого брата, а когда взглянул снова, лицо Армана пылало, только голубые льдинки глаз мерцали холодным пламенем. - Жалуюсь? Изображаю жертву? Да как вы смеете! ‒ выкрикнул он, шагнув к виконту и дрожа от ярости. ‒ Знайте, сударь, что граф де Ла Фер не нуждается ни в вашей жалости, ни в вашем снисхождении! - Полно, сир де Куси! – с таким же надменным выражением отозвался Генрих и тоже шагнул к нему навстречу. – Рогана по крови ваш припадок не пугает! Я вижу перед собой лишь рассерженного ребенка. Остыньте! Арман еще горячился, но вдруг со стыдом подумал: «Шарль-Сезар вовсе не зол, и в движениях души разбирается, как никто! За что же я гневаюсь на него? Как глупо! Верно, я словно ребенок!» – И пылающие щеки мальчика снова покрылись бледностью. Генрих смотрел на юного графа довольно спокойно. - Я не жалость и снисхождение вам предлагаю, ‒ промолвил он и все-таки смутился, ‒ а… сами знаете, что! - Почему бы вам не сказать, что именно? – еще заносчиво бросил тот. - Потому что эти слова теряют в цене от частого употребления! – Виконт тоже был горд. – Дружбу и братскую любовь! И только. Ничего больше! У Армана заболело в груди, да так сильно, что он на мгновение прикрыл глаза. - Шарль-Сезар… Он протянул к нему руку, и Генрих, повинуясь чувству, неожиданно для Армана сделал то же самое – пожатие их было крепким! Но вот виконт улыбнулся, потом кивнул и направился к двери. - Приведите себя в порядок, – сказал он. – Через полчаса будет обед. - Привести себя в порядок? – промолвил ему вдогонку Арман. – А что такое? - Смените выражение лица, прекратите трястись, как лист, и пощиплите себя за щеки, а то они опять зеленые! Как там, в обмороке, понравилось? – язвительно хмыкнул Генрих и вышел из комнаты. «В каком еще обмороке?» ‒ удивился маленький граф, еще мгновение постоял, и, чувствуя, что тоже улыбается, высунулся в коридор. - Шарль-Сезар! Виконт обернулся. - Что? - У вас получилось! - Вижу! – усмехнулся он и махнул на него рукой.

jude: Рыба, сценка замечательная! Но к образу Армана я сейчас опять придерусь. Мне кажется, Атос был уверенным в себе человеком. Да у него были приступы самобичевания - те самые запои, но жертву он никогда не изображал и напоказ свое горе не выставлял. Не могу представить его, говорящего друзьям: "От меня одни неприятности!" У Вас Арман в этой главе - типичный куртилевский Рошфор. Вот ему надо было "поплакаться в жилетку", рассказать всем, что он родился под несчастливой звездой, пожаловаться, как ему плохо. Я понимаю, что Арман еще маленький. Но характер складывается именно в детстве. Если Рошфор был в детстве склонен впадать в отчаяние и черную меланхолию, то он и повзрослев таким остался. Если он в детстве боялся открыть рот, то он и взрослым может проглотить оскорбление. У Атоса этого нет. В Армане чувствуется надломленность, неуверенность, склонность быть жертвой. От этих качеств очень сложно избавиться. Я не знаю, что должно было произойти, чтобы мальчик, трепещущий от строгого взгляда и постоянно винящий себя во всех бедах, превратился в гордого и надменного графа де Ла Фер.

stella: jude , вот оно! Вот чем и отличается Атос у Рыбы от того Атоса, который у Дюма: он не уверен в себе, он сломленный чем-то еще до миледи, а ребенка в его возрасте не может так сломать смерть близких. Образ маленького графа сам по себе очень интересен, но он - только фон для блистательного Сезара. ))) Хотя рядом с графом де Ла Фер фоном смотрелись все остальные. Даже постоянно повторяющиеся слова "маленький граф" скорее уже не определяют то, что Арман маленький, а, опять же, подчеркивают, что он, рядом с Рошфором, меньше во всем. Нет, я, конечно, понимаю, откуда это все: рядом с любимым все кажутся хуже и уступают все позиции. Но Атос - это уже не Атос. Такой мальчик, как заметила jude , никогда не вырастет способным на казнь собственной жены. Вот такой и будет мучиться от сознания, что он поступил слишком жестоко.

Рыба: jude! Справедливо, но отчасти. Арман совсем не плачется в жилетку, и горе свое напоказ не выставляет, он весь в себе. Он молча осознает, что это его "проклятие" проявляется опять, что все, кто с ним рядом, в конечном итоге страдают, если не умирают совсем. Арман боится за друга, которого любит, этого боится он и в библиотеке, когда Генрих задохнулся от пыли, и в "Траве...", когда тот заболел. И опасная привычка растравлять собственную душу - это есть, несомненно. В запои это и выльется. А виконт резок намеренно, хочет задеть его, пусть даже обидеть, потому что Арман пока еще себе цену не знает. И кто ему об этом скажет, кто увидит в нем эту проблему?

Рыба: *** Обед прошел спокойно, без происшествий, но когда подали десерт, выяснилось, что оба провинившихся на неделю оставлены без сладкого. Генриху это было всё равно, что ничего, но он сидел, опустив нос в пустую тарелку, изображая раскаяние и смирение – видно, отец долго изобретал наказание, какое пострашнее! В этот миг он готов был броситься ему на шею, потому что Арман, всё еще подавленный тем, что невольно вызвал неудовольствие графа, и до сих пор бледноватый, уставился на Рошфора, приоткрыв от изумления рот и словно желая спросить: «Как, сударь, и только?» Граф в который раз доказывал свою снисходительность и мягкость, и сейчас виконт как никогда был благодарен ему за это! Однако радость его улетучилась, когда он взглянул на Филиппа – брат выглядел очень довольным и, демонстрируя отменный аппетит, расправлялся с большим куском сладкого пирога. И еще ухмылялся при этом! Может быть… может быть, происшествие с книгой - дело его рук? «Ну что за несносный ребенок! - думал Генрих. – Если не сотворит какую-нибудь пакость, то и день у него даром прошел! А ведь он умен, и хорошенький такой! Вот вырастет и будет высоким, как отец, не то, что я! Всем брат одарен от природы, кроме сердца!» Погруженный в эти невеселые мысли, Генрих даже вздрогнул, когда граф вдруг произнес следующее: - Филипп, сын мой, я полагаю, вы сыты? - Да, сударь! – чуть не подавился пирогом ребенок. - Очень хорошо. Вижу, вам уже хватит, как бы несварения не было! Придется вам попоститься… до завтрашнего вечера, а сейчас извольте встать и выйти из-за стола! - Но, отец… - пробормотал изумленный таким поворотом событий Филипп. - Вы что-то сказали, дорогой мой сын? – начиная закипать, промолвил Рошфор: негодный ребенок еще смел ему отвечать! - Нет, сударь, простите! – и раздосадованный младший брат, опустив голову, но всё же бросив на виконта хмурый взгляд, вышел из столовой.

stella: Вот, теперь Филипп будет считать, что его заложил отцу Сезар.

jude: Рыба, имхо, Атос себе цену знал. Даже после трагедии на охоте. А Арман ее, действительно, не знает. Имхо, воспитать в человеке чувство собственного достоинства, уверенности очень и очень сложно, если его нет в детстве. Если человек постоянно живёт с чувством вины и своей неправильности. Насчёт любви пожаловаться: имхо, фраза: "Не пытайтесь развлекать меня! Это не уменьшит моей вины" выдает игру на публику. Люди, ищущие жалости, обычно так и говорят.

Рыба: stella! А с чего вдруг? Да он всё равно так считать будет, так что и беспокоиться не о чем. У Филиппа брат виноват уж тем, что родился старшим, что он виконт и наследник отца.

stella: Сложная обстановка в знатной семье.

Рыба: stella! Даже постоянно повторяющиеся слова "маленький граф" скорее уже не определяют то, что Арман маленький, а, опять же, подчеркивают, что он, рядом с Рошфором, меньше во всем. Это из разряда "что хотел этим сказать автор", в то время, когда он , автор, о таком и не думал, если признаться. Проблема была в том, как называть Армана в сценах, где помимо виконта присутствует граф Рошфор-старший. Кроме "маленького графа" других вариантов у меня не возникло. Подскажите другой вариант!

stella: "Юный граф", "наследник Ла Феров", просто"Ла Фер", "Арман", (ну, это у вас и так есть). У меня тоже в тексте возникали проблемы со слишком частым повтором имени, но у вас, мне кажется, можно варьировать именем и фамилией без титула: все же на равных. А то останется Арман "маленьким" до самой ссоры.))

Рыба: "Ла Фером" он станет, когда будет значительно старше, юношей. В тексте часто встречается "юный виконт". Мальчишки называли друг друга по именам, "Ла Фер" и "дАлли" - как-то не сложилось, у них более близкие отношения. "Маленький граф" исчезнет из текстов, лишь Арман подрастет. "Наследник Ла Феров" - неплохо, но, думаю, в конкретной ситуации, когда речь пойдет о родословной Армана и его имуществе. Проблемка, однако! Ох, там Ю... набетила! Прелесть! Посмотрим, что получится.

stella: Когда выложите набеченное?

Рыба: Шустрые какие все! ПотЕрпите, куда вы денетесь!

jude: Рыба пишет: Проблема была в том, как называть Армана в сценах, где помимо виконта присутствует граф Рошфор-старший. Можно обозвать Рошфора-старшего господином наместником, его сиятельством, а Ла Фера оставить графом.

Рыба: jude!Да я и так и сяк вертела. Ведь "господин наместник" тоже подойдет не в любой ситуации, а, скорее, в сцене, где эта должность Рошфора упоминается непосредственно. Вот и мучаюсь. Забейте, дамы! Русский язык могуч и велик! Подходящее слово отыщется непременно. Большое вам спасибо, что так любезно откликаетесь на мои нужды!

Рыба: Вернулся на место пропущенный отрывок - в новой редакции.

Рыба: *** Вечером Генрих спустился в кухню. Вся кухонная прислуга пришла в волнение, потому что виконт прежде не захаживал сюда, кроме, пожалуй, тех случаев, когда приходилось спасать от расправы нашкодившего кота. Но в последний раз ни Генриха, ни Армана никто не видел. Они ускользнули, как тени, унося обожравшегося Вельзевула, и спрятали его у шевалье де Малена. Тот вздохнул, взял кота, как тяжелый мешок, и велел мальчишкам прятаться самим. С тех пор виконт не был здесь, и, поскольку, все знали, что мальчик пренебрегает едой, то его визит на кухню вызвал, конечно, не переполох, но всё же смятение. Отлично понимая это, юный хитрец изобразил приветливую улыбку и с самым невинным видом спросил, не найдется ли для него очищенных орехов? Главная помощница повара охнула, всплеснула руками, и, не говоря ни слова, тут же насыпала в широкую серебряную вазочку с крышкой и орехов, и цукатов, и вяленой вишни, и сушеных слив! - Вот всё, что вы любите, ваше сиятельство! На здоровье, господин виконт! Кивнув поварихе, Генрих взял вазочку и направился к выходу, но у двери вдруг обернулся и произнес: - Мадам, рыба в апельсиновом соусе была великолепна, благодарю! От такого заявления юного господина кухонные служащие надолго впали в ступор, а виконт, еще раз кивнув, вышел за дверь и удалился к себе.

Рыба: *** Уже давно настала ночь, а Арман всё ворочался в жаркой постели. Сон не шёл, потому что в голове было тесно от мыслей и переживаний. Он не раз пытался вспоминать свою прошлую жизнь, но это было трудно, почти невозможно, образы ускользали, словно растворялись в стылом тумане. Он помнил, что в какой-то момент просто перестал воспринимать окружающее, а очнулся от забытья лишь поселившись в этом доме – куда выпал целый год, Арман не мог бы ответить. Почти против воли он открылся для чувств, но всё равно до сих пор не мог позволить себе верить, что здесь о нем думают, радуются его радости, печалятся его печали и ничего не требуют взамен! Арман стал чьим-то сыном и чьим-то братом! Это было нечто неосознаваемое до конца и такое огромное, что оно не умещалось в его голове и переполняло всё его существо! В груди щемило, он вздохнул и откинулся на подушках, но в это время судьбе было угодно дать подтверждение его мыслям, потому что в коридоре раздался тихий шорох, и дверь спальни отворилась. Легким сквозняком задуло свечу, и ребенок замер, прислушиваясь и вглядываясь в темноту. Впрочем, темнота была не слишком густой, потому что из-за туч выглянула луна, и в ее свете на пороге комнаты обрисовалась тоненькая фигурка в длинной ночной рубашке. Конечно же, это был виконт! - Арман, вы спите? – прошептал он, переступив ногами и прижимая к себе что-то, тускло блеснувшее в лунном луче. Юный граф сквозь ресницы смотрел на Генриха: вот он стоит босой и пританцовывает на холодном полу, а сейчас потрет ногой об ногу, пошевелив большим пальцем. Ну, вот, точно! Очень приметно, хотя, наверное, все так делают! Арман чуть не засмеялся от беспричинной радости! Не получив ответа, виконт поставил на стол блестящий предмет, оглянулся на названного брата, неподвижно лежащего в постели с незадернутым пологом, и тихо удалился. Выждав минуты две, Арман выскользнул из-под одеяла и подбежал к столу – блестящий предмет оказался вазочкой чеканного серебра. Он поднял крышку и замер, прикрыв рот ладонью: вазочка была полна цукатов, сушеных слив, засахаренных ягод и орехов! Осторожно вернув крышку на место, Арман, всё ещё не отнимая ладони ото рта, прыгнул обратно в постель. Мысли его разбегались. «Шарль-Сезар сошел с ума? ‒ ужаснулся он, а потом почувствовал, как нарастает раздражение и гнев. – Да как он осмелился предположить, что я притронусь к этим конфетам?!» Мальчик негодовал еще долго, целых полчаса: что за день такой сегодня, вот как не задался с самого утра, так и ночью нет покоя! Впрочем, Арман уже знал, что сделает завтра! Всё обдумав, он лежал, закинув руку за голову, и хмуро смотрел прямо перед собой. Нет, он решительно отказывается понимать Шарля-Сезара и даже не станет пытаться оправдать его поступок! Как же можно нарушить приказ отца да еще и действовать обманом? Ради чего? Что за глупое своеволие! Или всё это ради его, Армана, пристрастия к сладкому? Ничтожная причина! Неужели виконт думает, что ему не по силам наложенное на них наказание? Он, что же, оскорбить его решил? Но в такой умысел Арман не верил! Нет, это всего лишь легкомыслие, с ним случается временами! Как будто в нем уживаются двое – рассудительный Генрих, у которого во всем порядок, и своевольный Шарль-Сезар, у которого впереди всегда движение сердца, а не доводы разума! Странно, что он родился один, вот тут бы и быть близнецам! Арман и сам не заметил, как уже искал оправданий виконту! Поймав себя на этом, он хмыкнул, а потом и вообще рассмеялся. Нет, он не железный граф, ведь он все время поддаётся братцу! Но тут мальчик оборвал смех – он вспомнил, как сегодня Шарль-Сезар в ответ на его гневный выпад сказал, что предлагает ему дружбу и братскую любовь. И ничего больше. Как будто что-то может быть больше этого! Арман подумал, что сам должен был промолчать, а не говорить: «Я чувствую себя лучше, чем когда-либо, потому что вы рядом…» Приличествуют ли такие речи графу де Ла Фер? Не слабость ли это? Он рожден, чтобы быть господином, и над собой он властвовать обязан! Вот поэтому он и предпочитает хранить холодность и бесстрастие, теперь он понимает себя и в своих побуждениях может дать себе отчет! Малолетний философ всерьез полагал, что изучил все тайные закоулки своего существа! Но на столе тускло блестела серебряная вазочка, невольно притягивая взор. Словно Шарль-Сезар всё еще был здесь! Да, вздохнул Арман, в ответ на подобные мысли он с восхитительной иронией процитировал бы беспутного бродягу Вийона: «Я знаю всё, но только не себя!» И еще спросил бы, может ли господин де Ла Фер дать непредвзятое и исчерпывающее определение тому неясному и смутному, что бродит в его душе? Если честно, не смог бы и впридачу рассердился бы! Братская любовь, будто он знает, что это? Не знает, но жаждет изведать, о, как жаждет, невзирая на гордость! «Так же, как и Шарль-Сезар! – потрясла его внезапная догадка. – Так же, как и он!» Сердце пропустило удар, потом забилось в горле, и в груди опять сделалось больно. Арман откашлялся и глубоко вздохнул. Выдох получился судорожным и неровным. Он укрылся с головой и даже забрался под подушки, чтобы не слышно было, как он смеется и всхлипывает одновременно. Да, именно так, как говорится у того же Вийона!* Впрочем, Гримо услышал, выбрался из своей комнатки и встал над господином, прикрывая свечу ладонью. - Виконт… – ни с того ни с сего изрек он, неизвестно что имея в виду. - Уйди, Гримо! – коротко бросил ему юный граф, укладываясь в кровати, как положено. Безмолвный слуга его еще потоптался на месте и удалился, но только тогда, когда оглядел мальчика и всю комнату и не нашел видимых причин для беспокойства. _________________________________________________ *«je riz en pleurs» — «смеюсь сквозь слёзы», крылатая фраза, принадлежащая Франсуа Вийону

stella: Да какой он "железный", этот ребенок.))) Вот хочется ему сладенького. Очень его понимаю: вчера накупили всяких цукатов, сама сижу и мучаюсь, чтобы не поставить себе тарелочку с вкусностями) Детеныш сызмальства над собой издевается: ну что может вырасти? Этакий рыцарь в ледяной броне.

Рыба: Да какой он "железный", этот ребенок. Так не зря Генрих над ним подшучивает по этому поводу! Авось, чего и вырастет из него, и даже без ледяной брони, старший веселый оболтус уж поспособствует, не сомневайтесь! Тому же всё нипочем, жизнь прекрасна и удивительна, и "я подумаю об этом завтра", а с кем поведешься...

stella: Жалко мне Армана, зажатый он, закомплексованный. Давайте, расколдовывайте его уже.))

Рыба: Ох, напрОситесь, "расколдуется" ведь! Да собственно, он уже и расколдовался в "Траве..."

Рыба: *** За полчаса до этого Генрих, тихо пробираясь к себе, заметил у лестницы свет и нос к носу столкнулся с отцом. В сопровождении нового камердинера он шел из бани, устроенной в отдельном флигеле особняка. Виконт так решил, потому что отец был в парчовом турецком халате поверх длинной рубашки, волосы его были еще слегка влажными, а вокруг витал легкий аромат мыла и лавандовой воды. От неожиданности ахнули оба, но граф взял сына за локоть и увлек за собой – в отцовских покоях хоть был на полу ковер! - Что это вы бродите, виконт, в такой час? И почему босой? Желаете простудиться? - Простите, сударь! - А я уж думал, в доме завелись привидения! Жирандоль, – обратился он к лакею, ‒ зажгите еще свечей и сходите за туфлями и халатом виконта. Вертлявый парень был обязан прозвищем давнему происшествию, когда он еще ребенком помогал чистить подсвечники и неудачно свалился с лесенки, обзаведясь при этом дивным «фонарем» под глазом, не сходившим неделю! А так как звали его Люк, то ехидная кличка пристала к нему накрепко! Впрочем, светочем мысли он не был и даже гордился таким отличием перед прочей прислугой, особенно теперь, заступив на должность младшего камердинера его сиятельства господина де Рошфора. Жирандоль поклонился, зажег канделябры у камина и исчез за дверью. Генрих молчал, зная уже, каков будет следующий вопрос отца. И в самом деле, граф спросил: - У Армана были? Виконт кивнул. - Отнесли ему пригоршню сладостей? Генрих подумал, что, должно быть, сейчас выглядит глупо, но ничего поделать с собой не мог. - Лю́бите его? Так зачем же толкаете на путь обмана и вводите во искушение? – Рука отца пробежала по его волосам, собрала их у него на затылке и крепко подергала раз и другой. – Разве подвергают такому испытанию совесть тех, кто нам дорог? - Но… Рошфор снова подергал сына за волосы. - Помните то латинское изречение про благие намерения? - Я, конечно же, опять сделал глупость! Нет, даже хуже! ‒ Кажется, виконт был в отчаянье. ‒ Вот почему всегда так получается? Отец вздохнул. - Шарль-Сезар, признаться, я не всегда понимаю вас. То вы благоразумны, а то творите невесть что! Чего вы хотите? - Я… я, сударь… ‒ опустив голову, бормотал мальчик. Сначала Генрих не решался вымолвить ни слова, но потом собрался с духом и сказал: - Помните, сударь, вы рассказывали про шелковицу во дворе? Отец слегка повел бровью, но кивнул. - Так вот, я хочу залезть на нее. - Что, опять?! Вы ведь чудом тогда не расшиблись! Виконт смотрел прямо в глаза Рошфору. - Хочу забыть поучения шевалье де Малена и наставников. Забросить танцы, стихи, Сен-Жермен, музыку, латынь, коллеж этот! И залезть… да! Графу показалось, что сын сейчас обольется слезами! - Надеюсь, это такая фигура речи? – нахмурился он. – А как же ваши занятия? Вам наскучило учение? Виконт молчал. - Мне забрать вас из коллежа? Ответом отцу снова было молчание. - Вам больше нечему там научиться?! – вдруг понял Рошфор. - Мне нужны частные уроки. – Видно было, что мальчик уже не раз всё обдумал, прежде чем решился высказать свои соображения. – И другой учитель фехтования. - А де Мален чем плох? – удивился отец. Генрих опустил голову. - Ах, вот как! И он тоже исчерпал себя? Что ж, будете посещать фехтовальный зал, но это мы обсудим позже. Я хотел бы надеяться, что вы всё же сделаете над собой усилие и начнете вести себя как взрослый. К счастью, вы выглядите… м-мм… моложе своих лет. Генрих молчал и краснел, краснел так, что щеки покалывало. Рошфор внезапно почувствовал, что тоже краснеет, потому что некстати вспомнил, как он сам и Луи де Марийак, здоровенные четырнадцатилетние оболтусы, уже заглядывавшиеся на девушек, творили несказуемое! …Как-то великим постом они раздобылись колбасой, но колбасу съели не всю, а придумали лучше: привязали оставшийся кусок к хвосту кота господина ректора, добавили для пущего звона ржавый кованый гвоздь и пустили бедное животное бегать по коллежу! Кот и бегал, приседая от страха и завывая дурным голосом! Вдохновителем дурацкой затеи был авантюрист Марийак, Рошфор подсказал остальное. Ни у кого не возникло ни малейших сомнений, чьих рук это дело ‒ неразлучных друзей, доброго католика и воспитываемого в строгости протестанта! Но доказательств не было, и потеха вышла знатная! Зато когда это дошло до герцогини, никакие доказательства ей были не нужны! И ведь это самое невинное из всего, что можно вспомнить об их проделках! Потому что были еще и драки со студентами, и даже вооруженные стычки! Однажды, получив вроде бы пустяковую царапину, он целых три дня пролежал в комнатушке на постоялом дворе. Он упросил Луи никому ничего не говорить, вот Марийак и притащил его туда, а сутки спустя стало ясно – Шарлю сделалось хуже! Луи нашел лекаря, отдал все деньги, что у него были, всё время сидел рядом и трясся от ужаса, боясь, что друг умрет! И сам Шарль тоже думал, что с ним всё кончено: глубокий порез на ребрах, почти подмышкой, как-то очень быстро воспалился и открылся, края его вывернулись. От огненной боли рукой было не пошевелить, жар туманил голову, мучила жажда, мерещилось что-то! Не болевший мальчик не знал, что может быть так плохо! А когда раной занимался врач, очищал и зашивал ее, невзирая на приличную дозу какой-то гадости, размешанной в крепком вине, которую ему влили в рот, боль сделалась непереносимой! Он не выдержал, вскрикнул, рванулся и потерял сознание, а после ощущал такую слабость, что стал безразличен ко всему. Как он оказался дома, он не помнил. И всё обошлось! Но о том, что было потом, даже думать не хотелось. Впервые непутевый младший сын видел, как плачет несгибаемая герцогиня Екатерина де Роган, а это зрелище не для слабонервных! Шарль впервые осознал, что он дорог матери, был смущен и почему-то остался не наказан. Луи же по распоряжению старшего брата Мишеля досталось розог, да так, что он тоже провалялся больной неделю! - Болван! – горячился брат. – Кой черт ты сидел в этой дыре и не послал за помощью? Ты же по дурости своей чуть не убил его! Прошло время, и юный граф как-то разом остепенился, стал рассудителен и спокоен. Оказалось, что жизнь одарила Рошфора так, как он и не мечтал. Даст бог, и к его сыну судьба будет столь же благосклонна! То ли и в самом деле время тогда было другое, то ли что-то еще, граф не знал, но виконт на фоне этих воспоминаний выглядел прямо-таки образцом серьезности и послушания! Рошфор поймал себя на мысли, что он бы понял, если б сын был шалопаем, изнемогающим от скуки на школьной скамье и мечтающим об одной беготне и проказах! А то, что же получается: он сам просит о дополнительных уроках? Потому, что чувствует, как даром тратит время! Немудрено, что он готов взбунтоваться и удариться в крайность! Каково это, держаться на равных с вельможами при дворе, блеснуть ученостью и остроумием в беседе, болтать по-итальянски с королевой, танцевать, уже неплохо фехтовать и ездить верхом? Что еще нужно дворянину? Умел ли он сам всё это в его годы? Да он на шелковицу лазал! И еще эти странные приступы удушья, которые выводят виконта из равновесия! Что же удивляться, если мальчишку иногда заносит? Впрочем, есть еще этот малыш де Ла Фер, уж он-то не даст Шарлю-Сезару сбиться с пути! Граф вздохнул, нахмурился и даже качнул головой, отгоняя непрошеные мысли, и продолжил воспитывать сына. - С вами происходит что-то с тех самых пор, как в вашей жизни появился Арман, – говорил он. – Послушайте, недавно во Францию вернулся его родственник и поселился поблизости от Блуа. Может быть, для обоюдного блага стоит… - Нет, вы не сделаете этого! – прошептал виконт, у него заломило в висках, и вот тут-то слезы горохом запрыгали по щекам! Рошфор, разумеется, не сделал бы того, о чем сказал. Он не так давно написал господину де Бражелону, подробно объяснив, что случилось с его четвероюродным племянником, и где теперь юный граф, и получил в ответ отменно вежливое письмо с изъявлением благодарности и прочими любезностями, но без единого слова о том, чтобы встретиться с мальчиком и познакомиться с ним! И, к счастью, без намерения оспорить опекунство – видимо, де Бражелон не был алчен, просто ленив, и не желал лишних хлопот. - Сударь, его нельзя отсылать! – воскликнул Генрих, видя молчание отца и отирая ладонью мокрые щеки. – Помилосердствуйте! И если тому виной моя глупость, я всё исправлю! - Привыкайте, что не всё в этой жизни подлежит исправлению. Каждый ваш поступок имеет свои последствия, и вам нести за них ответственность. - Я готов, приказывайте, я приму любое наказание, я, но только не Арман! - Вам мало, что ли, на сегодня? – хмыкнул отец, и Генрих как-то сразу успокоился. – А что до вашего друга… Неужели вы считаете его глупее вас? - Нет, ‒ шмыгнул он носом. - Или сомневаетесь в его благородстве? - Нет! - Или, может, узы дружбы святы только для вас одного? - О, нет! - Тогда подождите и увидите, что будет завтра! - А что будет? - Терпение, дорогой мой сын, и всё сами узнаете! Генриха терзало любопытство, но он знал, что отец всё равно не скажет, что должно случиться завтра, но и терпения виконту было не занимать, потому он решил не торопить события и промолвил: - Сударь, могу ли я просить вас… - Быть более снисходительным к вашему другу? Я, по-вашему, слишком суров? Виконт опустил глаза. - Или несправедлив? - Нет, но Арман был так расстроен весь день, что я уже опасался за его здоровье! Да вы и сами видели, он очень уважает вас и боится вызвать ваш гнев. - Вздор! Разве я чудовище? Виконт покачал головой – его прекрасный отец, молодой и полный сил, если не гневался, то уж точно чудовищем не был! - Да и ваш юный граф не нежной барышней растет! Пусть привыкает! – с улыбкой продолжил Рошфор, помолчал минуту и хмыкнул: - Повезло же ему с вами, сударь мой! - А мне – с ним! – откликнулся Генрих. «И мне с вами обоими! ‒ подумал граф. – Никогда бы не поверил, что меня будут так занимать дети! Старею, наверное!» Эти мысли отразились на его лице еще одной улыбкой, и он промолвил: - А о своем здоровье вы намерены подумать? - А что такое? - Что такое? Разгуливаете посреди ночи босой и полураздетый! В слезах! – повел бровью граф. – А это, между прочим, неприлично! И кашлять вам не надоело? - Надоело. Но у камина не холодно! - Вы забыли, что вы – мой наследник, Шарль-Сезар? - Помню и знаю, что не принадлежу себе, вы это имели в виду? - Именно! Я желаю, чтобы вы были сильным и здоровым в тот момент, когда примете графство из моих рук. - Нет! – губы мальчика задрожали. ‒ Я не хочу! Нет, пожалуйста! - Как?! Вы отрекаетесь от имени и наследия своих предков? – Такого от виконта граф не ожидал! - Не отрекаюсь! Но пусть это будет не скоро! Не оставляйте меня… Рошфор вдруг вспомнил, как несколько лет назад о том же са́мом просил безнадежно больного сына, и стиснул зубы. - Вот оно что! Но мы не вольны в жизни и смерти и должны быть готовы ко всему. Но, полно, лучше скажите, что вы думаете об отцовской власти? – Граф пытался улыбаться. - Она священна. – Генрих смотрел на отца чистыми глазами. - И в самом деле? Это говорит строптивый упрямец, виконт де Рошфор? Тогда извольте подчиниться – сейчас вы пойдете к себе, ляжете в постель и будете спать до самого утра сном самым безмятежным! Понятно вам? Да стойте, не босиком же! Графский камердинер принес наконец ночную одежду и туфли виконта и предпочел это сделать сам, не передоверив поручения Огюстену – тот, сонный и всклокоченный, плелся сзади, протирая глаза и всё же порываясь выхватить из рук усмехающегося лакея хоть что-нибудь хозяйское. Войдя в покои графа и увидев его самого рядом с виконтом, бедный малый совсем смутился, поскольку выходило, что он не слишком хорошо смотрит за юным господином. Но Генрих одним лишь движением головы велел Люку передать вещи Огюстену. Граф, прикусив губу, следил за этой пантомимой: его забавляло, как сын умудрялся командовать прислугой, не проронив при этом ни слова. Потом он чуть заметно кивнул своему камердинеру, разрешая ему подчиниться. Только после этого виконт оделся, Рошфор подозвал сына, поцеловал его в лоб и пожелал доброй ночи. Мальчик в ответ склонился к отцовской руке, и на этом граф и виконт расстались. Огюстен напоследок виновато оглянулся на графа, но, к счастью, его сиятельство не гневался, хоть и смотрел, слегка прищурив глаз и наклонив голову. «Как виконт, ну точь-в-точь!» ‒ подумал парень и поспешил следом за своим господином. Как выяснилось чуть позже, Огюстен зря радовался. - Не спится тебе, а? – спросил виконт и нахмурился. - Но, сударь… - Для чего ты за Жирандолем потащился? - Как же, сударь! Вас в комнате нет, а он одежду вашу взял! Как коршун налетел! Вот я и… - Подрался бы с ним еще, за чем дело стало! - В другой раз – непременно! – буркнул камердинер. - Что?! Ты в уме ли, бесстыдник? - Здесь вы – мой хозяин! А он распоряжаться вздумал! - Ему граф велел, глупая твоя голова! А вот я, как твой хозяин, возьму и тоже распоряжусь… насчет тебя! И Жирандоля позову – пусть полюбуется! - Воля ваша! – потупился Огюстен. - Беда мне с тобой. Дай мне воды и мятных капель. - Что?! Дурно вам, сударь? Или голова кружится? – всполошился камердинер и даже переменился в лице. – Или батюшка на вас рассердился? Святые угодники! - Правда, голова уже кружится! Огюстен, ты слышал? – Генрих, как ни старался сохранить суровый вид, уже готов был улыбнулся. – Мне бы выспаться, так ведь ты не даёшь! Шуму от тебя много! Камердинер тотчас закрыл рот и налил в стакан воды, виконт сам отсчитал десять капель настойки из маленького флакона и залпом выпил снадобье. Противно, но ничего, бывает и хуже! Ну, вот, теперь, может, полу́чится задремать ближе к утру! - Огюстен, будь любезен, не забывай, в каком доме ты живешь. Здесь не Италия. «Вон чего вспомнил! Там и у него свободы было не как здесь!» Кто бы мог предположить, что маленький тихий мальчик окажется таким непоседливым и озорным? Это после той долгой дороги, когда и господин Марийак не надеялся довезти полуживого крестника до своей неаполитанской виллы! А потом и натерпелся же Огюстен от шалостей виконта! Нет, этого он никогда не забудет! «Ну, и слава богу, что не Италия!» ‒ подумал честный малый и поклонился, а Генрих улегся в постель и отослал камердинера.

stella: Лентяй Бражелон:- Атосу будет что делать в поместье родича. небось все запущено?

Рыба: Ну, не так, чтоб очень. Дядюшка жениться собирался, да так и не собрался, помер. Вот Вам Жирандоль, как просили!

jude: Чудесная глава! А Рошфор не слишком строг с сыном - за волосы дерет?

Рыба: А это чтоб дитё себя не забывало! А то, неровен час, будет вытворять то же, что и папа по молодости лет!

stella: Дите папу перещеголяет?

Рыба: stella! Рассмотрю любые варианты! Вообще-то, да! У него талант появляться в центре событий. Но и выходить сухим из воды.

Рыба: *** Мальчик ворочался на перине как на раскаленных углях: разговор с отцом не шел у него из головы, и мучили угрызения совести. Какой уж тут безмятежный сон, когда он таких глупостей натворил! «Арман к конфетам не притронется, это же ясно! Как же я об этом не подумал? Гордец Ла Фер от такой обиды видеть меня не захочет и прав будет! Ох, что же теперь делать? Надо будет поутру пойти к нему и повиниться, может, простит?» Правда, Арман любит иногда замыкаться в себе, а он, Генрих, всякий раз бьётся об эти его железные доспехи, пытаясь извлечь его оттуда! А ведь он может быть таким непосредственным и веселым! Вот перед зеркалом возню бы затеял, если б не новый камзол! Жаль, это случается не так часто, как хотелось бы: оба они слишком долго были одиноки, привыкли к одиночеству, и теперь так же долго будут приспосабливаться друг к другу. Но, если разобраться беспристрастно, виконт не имеет никакого права вмешиваться в его жизнь и пытаться изменить характер юного графа сообразно своим желаниям. Что ж с того, что он хотел бы иметь брата, понимающего его с полуслова, с полувзгляда, любить с ним одно, ловить промелькнувшую у обоих одну и ту же мысль? Что мечтать о несбыточном, довольно того, что Арман живет в этом доме! И Генрих позволит ему жить так, как тот захочет, как посчитает нужным и правильным. Виконт снова вспомнил, как отец сказал: «Привыкайте, что не всё в этой жизни подлежит исправлению». Верно, но для него стало ясно и другое: чего нельзя касаться, не разрушив, он оставит, как есть, а что может быть исправлено, он исправит и начнет с себя! Недаром говорят, что ночь – добрая советчица! Уже стали различимы ветви деревьев на сереющем небе, когда Генрих принял столь важное решение. Он почувствовал успокоение в душе, и сон наконец пришел к нему. *** Арману мятные капли тоже не повредили бы: он лежал без сна, беспрестанно ворочаясь, его слегка лихорадило, и от этого сделалась ужасно жарко. Он выпутался из перекрученного покрывала и простыней и уселся в постели. Понятно было, что поспать нынче не удастся – из головы не шла сегодняшняя сцена, но теперь, по зрелом размышлении, Арман чувствовал себя странно счастливым! Граф рассердился на него, так же, как на Шарля-Сезара, а это значило только одно – он в этом доме свой, а не гость или вообще посторонний: ведь гостей не наказывают! Эта парадоксальная мысль не давала покоя, но едва волнение улеглось, юный граф неожиданно вспомнил, как впервые увидел виконта. Эти воспоминания не расплывались в тумане, а были яркими, живыми, зовущими вновь пережить знакомые до мельчайших подробностей события. *** В тот день мальчики встретились на улице у ворот коллежа… (Далее - пропущенный эпизод. После, может быть, появится отдельной темой)

jude: а это значило только одно – он в этом доме свой, а не гость или вообще посторонний Наконец-то! Оттаял.

Рыба: Ой, погодите, до чего он еще додумается! Не один же виконт такой умный, в самом деле! На каждого Шарля-Сезара найдется-таки свой Арман!

stella: Мальчишки очаровательны и в том, что детская непосредственность все равно лезет из всех щелей.

Рыба: Без детской непосредственности никак! Малы еще слишком, хоть Арман взрослей кажется.

Рыба: *** Ночь летела к рассвету, луна скрылась за горизонтом, и Армана наконец сморил такой крепкий сон, что поутру он встал позднее обычного. Умывшись, аккуратно пригладив волосы и тщательно одевшись, он послал Гримо узнать, не сможет ли его сиятельство принять его. Камердинер вскоре вернулся и с довольным видом утвердительно кивнул. Арман, словно подброшенный пружиной, вскочил на ноги, несколько раз вздохнул, перекрестился, взял со стола серебряную вазочку и проследовал на половину хозяина дома. Мальчик стоял у двери графского кабинета, где Рошфор засел с самого утра, разбирая с секретарем важную корреспонденцию, и чувствовал, что еще немного, и решимость покинет его! Колени сделались пустыми и пальцы холодели, но сбежать на глазах у лакея было невозможно ‒ Арман поднял голову, выпрямил спину и велел доложить о себе. Лакей важно поклонился маленькому графу и вошел в кабинет. - Да-да, пусть войдет! – донеслось до слуха мальчика, и лакей распахнул перед ним дверь, кланяясь низко и почтительно, не делая совершенно никакого различия между наследником хозяина и его малолетним воспитанником. Арман переступил порог, сделал пару шагов и остановился посреди комнаты, совсем не зная, как начать разговор с графом: он не заготовил заранее никаких подобающих фраз и смутился под внимательным взглядом отца виконта. К тому же, то, что он должен сказать господину де Рошфору, жгло его душу и отягощало совесть. Однако граф решил не смущать мальчика еще больше, отпустил секретаря, улыбнулся и, так и не вставая с места, промолвил: - Подойдите, молодой человек, и расскажите, что привело вас ко мне. Полагаю, нечто важное, не так ли? «Уж куда важнее, ведь дело-то идет о злополучных конфетах! Только бы мальчишки не поссорились из-за такой ерунды! Впрочем, может и не ерунды вовсе!» Арман приблизился к графу, так и не придумал, что сказать, поколебался мгновение и поставил перед ним вазочку со сладостями. Рошфор сделал вид, что удивлен, и заглянул под крышку. - О! – сказал он, отправляя в рот сушеную сливу и предлагая угощение Арману. – Хотите? Тот никак не ожидал подобного предложения и чуть было не потянулся к ореху, но вовремя спохватился и убрал руку за спину. - И напрасно! Конфеты очень хороши! Ах, да! – «вспомнил» граф. – Вы ведь наказаны! Мальчик совсем поник и опустил голову. - Где же вы это взяли? ‒ снова спросил граф. – Или Шарль-Сезар принес? И где только раздобылся, негодный! Наверное, целых четверть часа очаровывал кухарку! Ну, я ему задам! Отец явно недооценил способности сына – для того, чтобы очаровать кухарку, ему понадобились не четверть часа, а ровно полминуты! - Нет, сударь, пожалуйста, не надо! Он не хотел ничего плохого! - Вы это точно знаете? – Рошфор смотрел в честные и ясные глаза ребенка. - О, конечно! - Однако приказ мой нарушен. Что же теперь делать? Виконт должен быть примерно наказан! - Нет! – воскликнул Арман, шагнул к столу, подцепил из вазочки горсть цукатов и набил ими рот. – Виконт тут ни при чем! Это всё я! Маленький граф отважно жевал сладости, а Рошфор думал, как бы не расхохотаться! - Ну, вот! ‒ наконец смог вымолвить он. – Я же говорю, что конфеты хороши! Может, еще? – и он снова придвинул вазочку к Арману. Ребенок смотрел на него круглыми от удивления глазами и не знал, что делать дальше. - Так вы и в самом деле считаете, что виконт не виноват и не заслуживает наказания? – опять спросил граф. – Вы совершенно уверены в этом? - Уверен! – прошептал Арман внезапно севшим голосом. – Шарль-Сезар не способен на дурной поступок! Он это сделал для меня, зная, как я люблю сладости! - Ах, вот оно что! Он так поступил, не подумав, поддавшись порыву или потому, что я был несправедлив в своем решении? Мальчик побелел как мел, и чуть не умер от того, что должно было сорваться с его языка, но всё же вымолвил: - Потому что вы были несправедливы, сударь! Рошфор кивнул, притянул Армана и поставил его у себя между колен. - Благодарю за откровенность и храбрость, дитя! – промолвил он, а мальчик сначала удивился и даже возмутился от такого слова: он уже давно вырос, ему девять, и он год как носит шпагу! Правда, он тут же решил, что его сиятельство шутит, взглянул ему прямо в лицо и увидел, как в серых глазах Рошфора зажигаются теплые золотые искорки. Так граф смотрел только на виконта – за последнюю пару минут Арман чуть не умер во второй раз, но теперь уже от непонятной легкости за спиной, словно там выросли крылья, и он вот-вот воспарит над землей! Он стоял перед графом в полном смятении, но чувствовал, как согреваются его ледяные пальцы. - Маленькие отважные рыцари! – сказал вдруг Рошфор. – Так и будете с виконтом всегда защищать друг друга? Мальчик кивнул и отвел взор. - Даже от старого ужасного дракона? – снова спросил граф, уже не пряча улыбку. В прозрачных голубых глазах ребенка промелькнуло нечто неуловимое, то ли смех, то ли крайнее изумление, и он тихо произнес: - Так виконт уже был здесь? - Разумеется, еще вчера. Он, видите ли, попался почти на месте преступления! Арман нахмурился, потому что вообразил, что Шарль-Сезар уже сидит под замком или что-нибудь похуже этого! - А сейчас он… Рошфор пожал плечами. - Не знаю. Спит еще, наверное. Вы беспокоитесь о нем? Мальчик кивнул. - И есть причина? Арман колебался, не зная, что отвечать, и потупился. - Может, всё же расскажете? – промолвил граф, приподнимая подбородок ребенка и снова заглядывая ему в глаза. – Или мне нельзя этого знать? - Сударь, я пришел просить вас о позволении… - Ну, продолжайте! - О позволении брать книги из библиотеки, – странно ровным голосом вымолвил Арман: он словно летел над бездной, упиваясь ужасом и восторгом. - Вот как? Для чего же это нужно? – казалось, граф был искренне удивлен такой просьбой. - Потому что Шарль-Сезар… он… Ощущение полета прошло. Предстояло сказать то, ради чего он и пришел сюда. Мальчик вспомнил происшествие в библиотеке, и ему стало нехорошо. А если проклятие – всё же не пустая выдумка, и оно уже начинает сбываться, понемногу, шаг за шагом? Надо помешать этому любой ценой, пусть даже Шарль-Сезар расценит его поступок как предательство! - Виконт опять что-то натворил? – снова спросил Рошфор. Арман мотнул головой, он был не в силах отвечать: горло перехватило, и глаза тут же наполнились тяжелыми слезами! Не понимая, что с ним такое и даже испугавшись, мальчик заморгал ресницами, надеясь, что это поможет, но не тут-то было – соленая влага потекла сплошным потоком, и остановить ее не было никакой возможности! И почему-то ему совсем не было стыдно! - Да что же это такое? ‒ оторопел Рошфор. – Раньше только один слезы лил, а теперь и второй от него научился! Господин де Ла Фер, извольте объяснить, что у вас с виконтом приключилось? Арман мог только с усилием дышать, говорить ему не позволяли слезы. - Он нездоров, что ли, что вы сам не свой? Юный граф кивнул, украдкой хлюпая носом. - Но вчера-то всё было нормально! ‒ изумленно промолвил граф. – Почему вы так решили? Виконт кашляет? Арман опять кивнул. - Часто? - Не очень. - И, бывает, задыхается? - Да… - А книги причем? - В библиотеке ему всегда хуже! Это пыль душит его! Лучше бы ему заниматься в своих покоях и приносить книги туда, если вы позволите, сударь! – уже взяв себя в руки, проговорил Арман. – Я сделаю всё, что вы прикажете, только разрешите Шарлю-Сезару это! Граф с интересом смотрел на мальчика: тот стоял прямо, с лицом, лишенным всякого движения чувства, несмотря на близкие слезы, и хоть говорил уже спокойно, но ясно было, какой огонь горит в его сердце! Теперь бы сохранить это пламя и удержать над ним власть! - Вот что, молодой человек, вы застали меня врасплох, признаю! ‒ ответил Рошфор и нахмурился. – Давно вы заметили… э-эээ… недомогание виконта? - Давно, – сознался маленький граф. - И молчали? - Шарль-Сезар просил не говорить! - Послушайте, дитя, кем вы считаете себя виконту? Арман молчал. - Другом? - Да, ‒ тихо вымолвил он. - А может, братом? Ответить утвердительно мальчик не мог, только вспыхнул: как бы там ни было, он не набивался в сыновья к графу Рошфору! А тот, между тем, снова спросил: - А разве так поступают с братьями? Тут слезы снова закипели где-то в горле, как будто только и ждали подходящего момента! - Я не мог нарушить данное слово! – выдохнул Арман. - Ох, дети, сущие дети, оба! Вам это еще извинительно, принимая во внимание вашу крайнюю молодость, но виконт мог бы уже и не требовать от вас столь невыполнимых обещаний! И что мне с вами делать? С обоими? Юный граф всхлипнул напоследок, но Рошфор поспешно промолвил: - Довольно! Немедленно вытрите слезы, не то все бумаги отсыреют! – Он указал на груду писем на столе. – Это первое. За сохранность книг нести ответственность придется лично вам, а заниматься будете в комнатах виконта, или у вас, как пожелаете – это второе. И третье! – Граф насмешливо изогнул бровь. ‒ Еще неделю посидите без конфет, может, так скорее поумнеете! Вам всё понятно? - Да, сударь! - Вы согласны с этими условиями? - Да, сударь! - Я опять несправедлив? - Да, сударь! Ох, нет, простите, сударь! - Вот и чудесно, а то я уже боюсь, что снова разочарую вас, молодой человек! – усмехнулся граф, а Арман подумал, что умение быть насмешливым виконту, несомненно, досталось от отца! Тут Рошфор посмотрел на него и тихо промолвил: - Ступайте, Оливье, там ваш Роланд, поди, извелся весь! - О, благодарю вас, сударь! – воскликнул Арман, почтительно поклонился и вышел из кабинета. Рошфор посмотрел ему вслед, в задумчивости взял из вазочки засахаренную вишню, отправил ее в рот, улыбнулся, хмыкнул, покачал головой, а потом кликнул секретаря и снова принялся за работу.

jude: Потому что вы были несправедливы, сударь! А вот с этим я согласна! Как человек, для которого сладкое - это необходимость, скажу: лишать детей сладостей (даже в воспитательных целях) - жестоко. Арман и так чуть в обморок не падает. Книга того не стоит. Тем более она не испортилась. А вообще - глава чудесная! Спасибо

Рыба: Ой, нет, книги того стоят! Ремнем за такое, ремнем! Но, справедливости ради, стоило бы папаше и разобраться как следует, кто в семье урод, а не решать с наскока. Потому и "несправедлив". Как только у малявки смелости хватило? Самой было страшно!

stella: Я пришла, села за комп, и первое, что сделала, увидев продолжение, это посмотрела: а большой ли пост? Большой, и такой вкусный! Вот в этих словах о несправедливости и есть граф де ла Фер. Судья)) А сейчас пойду, и наемся всяких цукатов: и черт с ней, с перспективой на диабет - засахаренная вишня того стоит. Не зря Атос слыл знатоком всяких гастрономических тонкостей: с детства к ним привык. А девять лет - это по меркам начала века - это уже не малявка. Это уже и паж-оружейник мог быть. К войне уже готовить начинали, и, в общем, относились, как ко взрослым.

jude: Рыба пишет: Ремнем за такое, ремнем! Уж лучше ремнём... Это хоть быстро: наказан - прощен! А пока эти две недели еще пройдут. Не вытерпела бы! Вообще, наказание лишением еды (любой) - это дикость, имхо. Можно лишить интересной книги, верховой прогулки, похода в театр, нарядного платья... Но не еды. И неправда, что сладкое - это не еда. Еда, еще какая! И мне очень понравилось описание Армана: тот стоял прямо, с лицом, лишенным всякого движения чувства, несмотря на близкие слезы, и хоть говорил уже спокойно, но ясно было, какой огонь горит в его сердце! Теперь бы сохранить это пламя и удержать над ним власть! Это тоже Атос. Буря чувств под внешним спокойствием.

Рыба: jude! stella! Я же обещала, что он станет собой. Вот оно потихоньку с ним и происходит! И судья, и буря чувств, и спокойствие... А малявкой я его обозвала с других позиций. Но оставить без сладкого - это всё же слишком легкое наказание! Как лишить возможности читать? Этих-то двоих? Да не выживут! первое, что сделала, увидев продолжение, это посмотрела: а большой ли пост? Хи-хи! А вчера был маленький! Вину прочувствовала! Пришлось расстараться! А сейчас пойду, и наемся всяких цукатов: и черт с ней, с перспективой на диабет - засахаренная вишня того стоит! Э! Э! Э! Не виноватая я! И неправда, что сладкое - это не еда. Еда, еще какая! Ох, дамы! Этой «не еды» всё-таки жрать поменьше надо! Хорошо некоторым, им «корм не в коня»!

Рыба: *** Арман шел к себе, но в коридоре был остановлен сильной рукой и увлечен в нишу у окна. Генрих собирался прямо с утра поговорить с ним, сказать, что сожалеет о своей глупой выходке и надеется получить прощение, но тоже проспал и опоздал – названый брат ушел к графу. И вот виконт караулил его уже полчаса, вздыхая, наматывая прядь волос на палец и теряя терпение. - Ох, наконец-то! – воскликнул он и тут же осекся, глядя в заплаканные глаза Армана. – Что? Что это такое? Вы плакали?! Вы же не умеете! Вам от отца всё-таки досталось? За что? Виконт был так изумлен, что маленький граф не удержался от улыбки. - Сто вопросов сразу! Не беспокойтесь, Шарль-Сезар, всё хорошо! У того от сердца отлегло: братец разговаривает с ним и улыбается, невзирая на прошлое! - То-то я и вижу! Я тут с ума схожу, а вы говорите – «не беспокойтесь»! Вы под горячую руку графу попали, или он рассердился на вас? Когда он работает с секретарем, лучше его вообще не беспокоить! Зачем вы ходили к нему? - Ваш отец, он… - Что? - Не знаю даже, как сказать? Шарль-Сезар, вы очень счастливый, потому что у вас такой отец! - Ну, да, согласен, только всё равно не понимаю, что вы делали у него в кабинете в такое время, и почему выходите оттуда весь в слезах? Этого счастья и вам перепало? Ну, кто еще мог бы выразиться столь же… незамысловато? Арман фыркнул и начал нервно хихикать. - Вот что, граф, ‒ Генрих все-таки потерял терпение, ‒ можете ничего не говорить! Я не стану вас упрашивать, потому что мне уже не интересно! Можете хоть плакать, хоть смеяться, как вам заблагорассудится, а я ухожу! – и он шагнул из оконной ниши. Однако Арман удержал его за руку. - Постойте, Сезар! – промолвил он. – Ничего плохого не случилось! Правда, мне, в отличие от вас, лишнюю неделю придется обойтись без конфет… - Что? А вы-то чем провинились? - Неважно! Зато теперь нам можно брать книги и заниматься в комнатах, у вас или у меня! – Арман прямо-таки светился от радости! - Как это, брать книги? – не понял Генрих. ‒ Посягнуть на отцовские сокровища? - Граф сам разрешил! Под мою ответственность! Вы мне не верите? – улыбался мальчик. - Отец же нас прибьет! Вы еще с розгой не знакомы? - Нет… ‒ оптимизм Армана слегка поубавился. - Вообще-то, я тоже. Ну, вот и познакомимся! - Вы думаете? – маленький граф наморщил лоб. - А что тут думать? Когда распишут вам то место, ‒ виконт привстал на цыпочки и заглянул Арману через плечо, ‒ которое пониже спины, и там такие письмена проступят, что любо-дорого, тогда почитать позволите? Арман прикусил губу, восхитившись шутке, но одновременно сочтя ее несколько вольной. «Вот и пойми его! ‒ думал юный граф. – Вечно он на грани: шаг в одну сторону – и вот он надменный и неприступный вельможа, шаг в другую ‒ дурачится, как комедиант!» Не зная, как реагировать на слова виконта, Арман в недоумении взглянул в его лукавые глаза. Да братец просто забавляется его смущением и замешательством! - Ах, вот вы как! – воскликнул он со смехом. – Да вы неблагодарны! Ведь куда лучше взять нужную книгу и заниматься в своих покоях, не находите? - А в библиотеке-то почему вам не нравится? - А вдруг вам от пыли опять плохо станет? Арман снова смотрел в глаза виконта и видел, как угасает там веселый блеск и сама яркая синева, и точно так же гаснет его улыбка. Казалось, мальчик был ошеломлен услышанным! - Вы рассказали отцу о том случае? – упавшим голосом промолвил Генрих. - Рассказал… ‒ помедлив, кивнул юный граф. - А поклялись молчать. И оскорбились, что я вас покупаю… Виконт опустил ресницы, еще постоял мгновение и пошел от Армана прочь. Тот более всего хотел бы броситься за ним следом, но не двинулся с места. Вот почему всегда так получается, думал он, повторяя мысли виконта, ведь четверть часа назад он был убежден в своей правоте! А сейчас уже нет! В расстроенных чувствах Арман минут двадцать бродил по дому, зашел в библиотеку, постоял у шкафов с книгами, потом вернулся в свои комнаты, посидел там еще некоторое время и в тоске пошел к покоям виконта. Он прошлой ночью так важно и глубокомысленно рассуждал о необходимости самому распоряжаться собой! «Вот и распорядился! Вот и радуйтесь теперь, ваше сиятельство!» ‒ Арману очень захотелось постучаться лбом о стену, да посильнее: оказывается, прямые пути не всегда самые верные! Ему и в самом деле хорошо в компании Шарля-Сезара, так хорошо, что временами даже страшно! А ведь сначала виконт держался с ним довольно сдержанно, был подчеркнуто вежлив, словно опасался ненароком затронуть какие-то особо чувствительные струны его души. Если они сходились в саду по вечерам ради прогулки, то она часто перерастала у них в какую-нибудь заумную беседу! И это было совершенно восхитительно! Однако веселая болтовня, которую они могут себе позволить теперь, нравится ему ничуть не меньше! С Шарлем-Сезаром так легко! Может, не стоит всё усложнять и просто принимать его таким, каков он есть? Ох, он может быть ужасно упрямым, гордым, надменным, язвительным! Тут Арман снова поискал глазами стену и почесал лоб. «Вот-вот! В точности, как некоторые!» ‒ подумал он и криво усмехнулся. В самом деле, как принести в жертву всё, что у них уже было? Их совместные занятия, переводы, рисунки и стихи? Или в который раз отложенную шахматную партию, потому что оба не хотели признавать ничью? И молчаливое путешествие вдвоем по пустым гулким залам Ла Фера, узнавание вещей и комнат? А потом замок в Рошфоре, весь пронизанный светом из-за высоких витражных окон? А еще скачка верхом и горячий песок под соснами, выложенную камнем запруду в ручье и фехтование с де Маленом? Даже знакомство с осами на чердаке! Ну, уж нет! Всё это дороже его гордости!

jude: Рыба, просто ах! Шикарная глава. Последний отрывок - про путешествие по Ла Феру, Рошфор, скачку внрхом - очень зримый. Генриха с его нежеланием волновать отца хорошо понимаю, но... зря он на Армана обиделся. ;)

Рыба: jude! Ничего! Кое-кто их живо помирит!

stella: Столько всего общего, столько вместе прожито и прочувствовано! Что же нужно, чтобы развести две, такие непохожие, и такие родственные натуры. Взросление ? Осознание себя, как самостоятельная единица? Гордость, которая хуже глупости бывает?

Рыба: stella! Всё это. И еще судьба, которой никто не избежит. Написать бы еще!

stella: Рыба , мы вас пинаем! Потому и допишите.

Рыба: *** Огюстен слышал, как виконт вернулся, но мальчик не позвал его, и в покоях царила тишина. Он осторожно выглянул из своей комнатки и в совершенном недоумении воззрился на юного господина. Что же это делается?! Тот завалился на кровать прямо в чем есть, в шелковом камзоле и одной туфле! Плотная ткань в рубчик, конечно, не слишком помнется, но будет выглядеть несвежей, а вот ленты и воротничок, обшитый кружевом… Эх! Он, Огюстен, вчера самолично проследил, как воротник накрахмалили и отутюжили, предварительно наколов булавками на специальной жесткой подушке! А иначе не сохранишь всю затейливость узора из мелких зубцов по краю! И вот все труды пошли прахом! Что же такое случилось, что виконт забыл о своей неизменной аккуратности? Камердинер, не скрываясь, гордился господином, мальчиком до того красивым и складным, что хоть картину с него пиши! И уж совершенно неотразимым виконт делался, когда собирался ко двору! Для такого случая полагался костюм из атласа, бархата, а то и парчи с подвесками, вышивкой и позументом! С воротником этому не чета! Среди прочих был и такой, где в кружево вплетена серебряная нить, а узор дополнен мелкими грушевидными жемчужинками! Юному д'Алли не возбраняется носить жемчуг при королеве, так-то! Одевая господина для визита во дворец, камердинер священнодействовал! А потом еще парикмахер причесывал мальчика, искусно прикрывая шрам на виске, и приглаживал щетками локоны, крупные, но при том до того упругие, что они качались и подпрыгивали! Тому шесть лет тетенька-благодетельница, умирая, велела Огюстену почитать виконта, блюсти, охранять и возлюбить как брата! Во всем права была тетенька, да лишь одно это не путем сказала! Как же можно о сем в здравом рассудке помыслить? Однако Огюстен по ее завету и почитал, и возлюбил, и столько лет уже соблюдал, но в восхищении духа дошел до любования, обожания, едва ли не до поклонения своему кумиру и деспоту! Вот один юный граф ему под стать, разве что де Ла Фер иногда бывает излишне суров и непреклонен. Ха, ну, это уж проблемы Гримо! «Неужели виконт повздорил с братцем, ‒ размышлял Огюстен. – Видно, сильно повздорил, раз уже и камзола не жаль!» Добрый малый с участием посмотрел на мальчика, вздохнул, но подойти не осмелился, только подумал: «Святые угодники, молитесь об умягчении сердец отроков Генриха и Армана!» Мимо ног Огюстена прошмыгнул кот, запрыгнул на кровать, потыкался носом в локоть виконта и улегся рядом с ним. Камердинер вздохнул и отправился в гардеробную подобрать другую одежду для мальчика, если тот захочет переодеться, а потом вышел через вторую дверь, что вела прямо в коридор, и которой он пользовался, если нельзя было тревожить хозяина. Он шел на кухню за завтраком для виконта, когда встретил юного графа, и решил, что, пожалуй, следует принести еды на двоих – за отменной стряпней Клодин дети скорее помирятся!

jude: А я вот любуюсь Огюстеном - очень колоритный образ!

Рыба: Открою страшную тайну - я тоже им любуюсь! Как и прочими двумя, впрочем!

jude: Огюстен - аккуратист. Впрочем, каков хозяин - таков слуга. :) Еще очень понравились бытовые мелочи: процесс глажки воротника, описание костюмов. И кот!

Рыба: Для воротников множество приспособлений было, особенно для плоеных. И еще утюжки миниатюрные. С кружевами возни много - стирать, белить, крахмалить, гладить. Кстати, мужское белье стирали не женщины-прачки, а мужчины, был даже у них свой цех мойщиков белья. Правда, если не ошибаюсь, это было повсеместно распространено несколько раньше описываемых событий. Кот скоро опять появится во всей красе.

Рыба: *** Арман нашел виконта в спальне лежащим на кровати лицом вниз. К его боку прижимался внушительных размеров кот, полосатый, как голландский чулок. Вроде бы кот мирно спал, но стоило Арману приблизиться и присесть на край кровати, как зверь зевнул, показав розовую пасть, полную острых зубов, встал, прошелся прямо по спине Генриха и невозмутимо уселся между хозяином и непрошеным гостем. Юный граф смотрел на кота с симпатией, но тот признавал только виконта, графиню и почему-то шевалье де Малена, а всех остальных просто терпел несколько секунд, потом же деликатно выворачивался из рук и уходил по своим кошачьим делам. Но сейчас, проигнорировав кота, Арман коснулся плеча названого брата, вздохнул и промолвил: - Шарль-Сезар, вы простите меня? Виконт вздрогнул, обернулся и сел. На щеках его горел лихорадочный румянец, но глаза были сухи. - Господин де Ла Фер, сделайте милость, уходите! – сказал он. «Ох, ‒ подумал Арман, ‒ хоть не молчит, хорошо! Может, обойдется?» - Шарль-Сезар… ‒ снова начал он, но виконт перебил его: - Вы слышали? Уходите! - Вы прогоняете меня? - Да! - Ну и ладно! Перееду жить в свой дом, раз вы так хотите! – Чтобы разговорить братца, Арман даже пошел на этот маленький шантаж! - Где жить, не вам решать, а моему отцу, а он вам не позволит! - Шарль-Сезар, ваш отец и так сразу догадался обо всём! Можно было и не говорить, – вздохнул мальчик. – И про конфеты тоже, как будто граф сам всё видел! Я поступил, как положено взрослому, ведь глупо скрывать такие вещи! - И про конфеты?! – ахнул Генрих. Конечно, отец всё знал, он и сам ему признался, но неужели Арман просто взял и выложил всю правду о его неприглядном поступке? Не счел нужным, чтобы это осталось между ними? - Вот как? – промолвил он. – Признаю, я поступил не слишком честно, и мне стыдно, поверьте! Но почему вы просто не вернули конфеты обратно, высказав мне в лицо всё, что я заслужил? Арман прикусил губу, не ожидая увидеть историю с такой стороны! Вот они, благие намерения во всей красе! - И как же данное вами слово? – продолжил виконт. – Ему вышел срок давности? По-вашему, так ведут себя взрослые? Какой позор для дворянина! - Сезар, осторожнее! – возмутился юный граф. ‒ Выбирайте выражения! - А то что? – Генрих вскинул голову и пошевелил бровью, отчего шрам снова напомнил о себе. – На дуэль меня вызовете? - И вызову! - И убьете меня? Вот и прекрасно! Знаете, я вам поверил… Я думал, что у меня теперь есть брат, но я ошибся. От этих слов Арман вскипел. - Смею заметить, у вас есть брат! – запальчиво воскликнул он: в нем тоже смирения не было ни на грош! - Спасибо, что напомнили! Но мне всё равно больно и досадно! - Досадно? Ах, ну конечно! Я не оправдал ваших надежд? Выходит, я должен был солгать графу, только чтобы не навлечь на себя вашего неудовольствия? – всё еще горячился Арман. - Не передергивайте! Зачем было вообще касаться той темы? Кто вас за язык тянул? - Не знаю! – воскликнул юный граф и даже развел руками. ‒ Но, Шарль-Сезар, ваш отец очень беспокоится о вас! - Вот именно! Зачем же ему лишние волнения, об этом вы подумали? И знаете, что сейчас по вашей милости начнется? Опять будут разные врачи, противоречивые предписания и адские снадобья! Станут лечить неизвестно от чего и ведь до смерти залечат! Вы этого добиваетесь? А я здоров, понимаете вы, тот приступ был так давно и больше ни разу! Я сроду ничем не болел, не знаю даже, что такое простуда! - Зато знаете, что такое воспаление легких! – резонно возразил юный граф. - Это другое! - Разве? - Уходите! - Не уйду! - Ах, так? Убирайтесь! – вспылил Генрих и сжал кулаки. - И не подумаю! Хотите ударить меня? - Очень хочу! - Ну, давайте, если вам будет легче, но я всё равно не уйду! Генрих схватил шелковую подушку, и Арман зажмурился, прикрыв один глаз. - Я не могу, вы же знаете! – промолвил виконт, вздыхая и выпуская подушку из рук. - Ага! – возликовал Арман. - Зря радуетесь! Я… Да я на вас Вельзевула натравлю! Господин кот, извольте задать хорошую трепку этому предателю! – воскликнул Генрих, почесал зверя за ухом, ухватил его и кинул Арману на колени. Кот коротко мяукнул, задрал хвост, щекоча им маленького графа по носу, потоптался у него на коленях, потом улегся, заняв собой все пространство между мальчиками, и вдруг перекатился на другой бок, ближе к Арману, подставляя ему светлое пузо и требуя положенной порции ласки. - Еще один предатель! – возмутился Генрих, но минуту спустя оба они уже гладили кота в четыре руки. - Шарль-Сезар, я надеюсь, что вы не будете держать на меня сердца, не правда ли? – спросил Арман. - Буду! – заявил тот. - И ничто не вернет мне вашего доброго расположения? - Ничто! - В таком случае, участь моя незавидна! - Так вам и надо! Заслужили! О, как Арман был рад, что виконт отвечает ему подобным образом! Жить с ним в ссоре, пусть даже полчаса – такое мученье! - Да, заслужил! – неожиданно промолвил маленький граф и склонил голову. – Тут я с вами полностью согласен! Во взгляде названого брата обозначился вопрос. Арман выждал немного, вздохнул, посмотрел на него и сказал: - Потому что те цукаты были ну очень вкусные! Он многое отдал бы, чтобы еще раз увидеть на лице Шарля-Сезара такое выражение, как сейчас! Впрочем, виконт тут же слегка прищурился – видно, придумал, как отплатить братцу той же монетой!

stella: Кот меня вдохновил: пошла гладить пузо своим.))) Столько обид, хотя за этими цукатами столько принципов спрятано. И каждый так воспринимает обиду! Арман тоже обидчив до крайности, до крайности чувствителен к малейшим интонациям (это у него и у взрослого осталось), он все подмечал. Знаете, чем дальше, тем больше хочу их взрослыми увидеть.)) Мне всегда больше нравилось читать о мальчишках с сединой, чем о детях, старающихся стать взрослыми.

Рыба: Столько обид, хотя за этими цукатами столько принципов спрятано. И каждый так воспринимает обиду! Жизнь складывается из мелочей, а внутренние установки людей могут раскрываться и в таких незначительных, "конфетных", ситуациях. Более-менее мальчишки "притерлись" друг к другу уже в "Плакун-траве". "Получился" Арман? Стали они с Генрихом братьями? До этих двоих, взрослых, сразу признАюсь, доберусь не скоро. Похож на Вельзевула

stella: О, мордяка! Такой еще подумает, дать ли почесать за ушком. Арман помаленьку "выправляется" Уверенность приобретает. Я сейчас бастион пишу в сценарии: это еще тот фрукт вырос.))))

Рыба: *** В это время дверь отворилась, и в комнату вошел смирный и не поднимающий глаз Огюстен в сопровождении служанки с завтраком на подносе. Еды было на двоих, да и приборов тоже. В миске под крышкой томилась горячая каша, сваренная в миндальном молоке и распространявшая упоительный аромат. На блюдах были выложены десяток перепелиных яиц, свежий хлеб, плошка масла, кувшинчик сливок, горка ядер грецких орехов, пара ломтиков запеченного рулета из цыпленка и несколько маленьких слоеных пирожков с разными начинками – довольно скромный завтрак для этого дома, но для двоих наказанных в самый раз! Впрочем, мальчикам всё равно было не осилить всю эту снедь, но на то и нужны оба их камердинера! Огюстен подал воды умыть руки, и виконт с юным графом уселись за стол. Кот тоже уселся напротив и умильно смотрел на обоих, так, словно его не кормили неделю! Арман немедленно подобрался к каше и к сливкам, заодно присматриваясь к рулету – оказывается, он ужасно проголодался со вчерашнего вечера! Как же все эти раздумья и переживания обостряют аппетит! Генрих улыбался. - А вы? - И я! – виконт потянул с блюда пирожок и со вкусом надкусил: о, с сыром и пряной зеленью! Маленький граф последовал его примеру. Названый брат всё так же улыбался. - Что смешного? - Пирожки ка́к вам? - М-ммм… Даже очень! - С чем попался? - С яблоком и корицей! - Да что вы! Вот беда! – ужаснулся виконт и сокрушенно покачал головой. - Почему это? – не понял маленький граф. - Как же? – Генрих повел бровью. – Провинившимся сладкого нельзя! Арман забыл проглотить кусок. Виконт откровенно хихикал. - По вашему потрясенному лицу я вижу, что вы совсем не знаете, как теперь быть и что делать! - Кхм…И что? - Доедайте и идите! - Э-эээ… Куда? Зачем? - Как куда? Признаваться в содеянном и каяться, конечно! И уж сегодня без экзекуции не обойдется, не надейтесь! Маленький граф уставился на названого брата, но тут же понял, что к чему, и прикусил губу! - А после я еще запер бы вас в холодном чулане, скажем, на пару часов… ‒ раздумчиво и даже мечтательно продолжил Генрих, подперев щеку ладонью. - Ох, сударь, что же вы за человек такой? – едва вымолвил Арман и прыснул. – Вот ни капли в вас сострадания! - Это к вам-то? – изобразил удивление виконт. - Ну, хотя бы! - Нет, совершенно ни капли! Впрочем… ‒ смерил его Генрих взглядом и принял самый ангельский вид, – пожалуй, есть самая малость! - Очень рад! Вот сподобился! – хмыкнул Арман. - Да. Потому рекомендую поплотней позавтракать, ‒ заявил между тем виконт. ‒ Силы вам понадобятся. - Для чего, осмелюсь спросить? - Ну-у! ‒ протянул Генрих – Ведь вам же ещё мои книги носить! Сами напросились! – И он пожал плечами. Арман обескураженно застыл с надкушенным пирожком в руке – а ведь и правда, сам напросился! Делать было нечего, осталось принять игру виконта, и юный граф придвинул к себе сразу три блюда!

jude: Ох, Генрих - та еще язва!

stella: Вы уверены, что гречневую кашу ели в дворянских домах? Мама мне говорила, что французы считают, что это кормежка для свиней. В свое время моя бабушка не могла найти гречку в Париже - на нее смотрели, как на идиотку, когда она спрашивала ее.

jude: "Сарацинскую крупу" в Бретани любили, но использовали только в качестве муки для блинов. Кашу не варили. :(

Рыба: В общем-то, я интересовалась этим вопросом: всякой крупы употребляли довольно много, и не только простолюдины, естественно. Каши ели: и овсянку, и ячменную, и просяную. Каша могла быть и начинкой фаршированного мяса, птицы. Рис употреблялся, но как редкость и излишняя роскошь. Из гречневой муки пекли лепешки, оладьи. Всё довольно привычно. Это к 19 в. во Франции крупы постепенно вытесняются из рациона горожан, заменяются свежими овощами, большим количеством морепродуктов, птицы, яиц, мяса, рыбы, приготовленных с фантазией: в вине, соусах и т.д. Поищу еще информацию о гречневой каше на Севере Франции и в Бретани. Убрала пока ее из текста! Этот рецепт (греча, сваренная в миндальном молоке) я не из головы взяла. Jude! Генрих - язва! Но безобидный он всё-таки! Арман вреднее временами.

jude: Рыба, Вы правы! В XVI-XVII веках именно в Бретани ели густую гречневую кашу на воде или на молоке. Называлась она "гру". Возвращайте гречку! Интересно, что эту крупу называли (и называют) "сарацинкой" - потому что в Бретань ее привезли со Святой земли во время крестовых походов.

stella: Интересно как! Значит, еще в 30-х годах прошлого века она была непопулярна. Надо Дельфинию опросить - как теперь.)) Хотя, она говорила, что и в Париже есть теперь "русские магазины" и в суперах - "русские "прилавки.

stella: Расспросила. В Бретани ее сейчас потребляют только в виде муки. Зеленая она и сейчас называется "Сарацинской" а коричневая - каша.)))

jude: Я так поняла, что гречневую кашу любили только в Бретани. То есть Портос мог ее есть, гостя у родственников. А вот д'Артаньян, наверное, даже не пробовал.

Рыба: Что и неудивительно: региональная кухня Франции весьма различается по набору основных продуктов и традиционных блюд.

Анна де Гонди: У вас очень интересный рассказ получается. Вдохновения и успехов вам!



полная версия страницы