Форум » Господин, который редко смеется » Бретонский принц. Названые братья » Ответить

Бретонский принц. Названые братья

Рыба: Название: Бретонский принц. Названые братья Автор: Рыба Фэндом: Дюма и Куртиль де Сандра Персонажи: граф Рошфор-старший, виконт де Рошфор, Арман де Ла Фер Жанр: ООС Размер: отрывок Статус: ЗАВЕРШЕН (21.03.2018) Отказ: мэтрам и всем авторам Примечание:- *** Арман заметил такую странность: стоило им с виконтом пробыть в библиотеке хоть четверть часа, как Генрих начинал сухо покашливать. Сначала он склонен был думать, что товарищ его простужен, и даже как-то спросил его об этом, но тот беспечно отмахнулся, сказал, что это пустяки, не стоящие внимания, запустил пальцы в волосы и погрузился в чтение. «Пустяки» - это было его любимое словечко, но Арман знал, что виконт вовсе не так легкомыслен, как иногда хочет казаться! По крайней мере, учится он как одержимый, да это еще при том, что всё ему дается без усилий, а памятью он обладает просто феноменальной! Ну как, скажите на милость, можно запомнить несколько страниц латинского текста, всего лишь пробежав его глазами? И цитировать наизусть с любого места, приводя в замешательство учителя! Почти всё свободное время маленький граф и виконт проводили в библиотеке, от книг их было не оттащить, но среди этих забитых фолиантами шкафов на Генриха всякий раз нападала какая-то неведомая хворь, от которой он бледнел и кашлял. Это место в доме словно было заколдованным, потому что мальчишка, ловкий и неожиданно сильный для своего невысокого роста и довольно хрупкого сложения, был вполне здоров, любил ездить верхом и уже весьма прилично фехтовал благодаря попечению шевалье де Малена. Похоже, он вообще не знал усталости, даже после урока танцев, когда маленький граф, втайне ненавидящий это бесполезное занятие, валился с ног, а его названому брату всё было нипочем, и он умудрялся выманить его в сад и устроить там игры в снегу, если была зима, или увести его на купание, если было лето. Тем более Армана удивляло странное недомогание Генриха, а однажды дело чуть не дошло до беды. Юный граф, не ожидая ничего такого, сдул с какой-то старой книги пыль, она поднялась облаком, а виконт вдруг не смог вдохнуть, губы его побелели, а потом посинели, он пытался втянуть в легкие воздух, но только хрипел и задыхался. Арман перепугался, бросился к названому брату, с ужасом глядя в его меркнущие глаза, тормошил и звал его, но, похоже, напрасно – тот опустил веки, не отзывался и, кажется, не дышал! И вот мальчик, до сих пор уверенный в том, что никогда не теряет присутствия духа, в тихой панике не мог совладать со своими трясущимися руками, а в голове засела одна-единственная мысль: мир непременно рухнет и рассыплется осколками, если в нем не будет Шарля-Сезара! Он привык к утратам, встречая их стойко и безропотно, но к этому готов не был! Всё, что угодно, только не это! «Господи, нет… - повторял он про себя. – Господи, пожалуйста, нет!..» Это твердая оболочка души Армана медленно, но верно, таяла, переплавляясь в горниле пробудившихся чувств! И, оказывается, испытывать привязанность – это больно! Тут виконту, видно, чуть полегчало, он сжал руку юного графа и одними губами прошептал: - Окно… Он сразу понял, что делать, подтащил к окну тяжелый стул, взобрался на него, с трудом отодвинул тугую защелку и распахнул створки. Потом он обхватил Генриха, положил его руку себе на плечо и подвел его к открытому окну. Минут через пятнадцать тот отдышался, перестал свистеть горлом, и, упираясь локтями в подоконник, стоял, почти высунувшись на улицу. - Что это было, Шарль-Сезар? – промолвил Арман, смахивая с глаз то, что мешало ему смотреть. – Вы больны? - Простите, я, кажется, напугал вас! - Вы же могли… Это просто ужас! Надо за доктором послать! – рванулся к двери юный граф. - Не надо! – превозмогая слабость, едва успел ухватить его за руку Генрих. - Уложит он меня в постель дня на три, а что толку? Всё равно лучше не станет, а родители будут волноваться. Вы не говорите никому, что видели! - Давно это у вас? Виконт молчал, словно эта тема была ему крайне неприятна. - Давно, - наконец выговорил он. - Я в детстве как-то сильно болел. – И поспешно добавил: - Один раз. - Чем? – не подумав, спросил Арман. - Воспалением легких, - нехотя ответил Генрих. - О! Вам повезло, что вы не умерли! - Повезло, да… Но с тех пор бывают такие приступы. Не так чтобы и часто! Никто не знает, от чего, то ли от пыли, то ли от волнения, и вылечить не могут. Доктор говорит, что должно само пройти с возрастом. Хорошо бы, а то так надоело! Не говорите никому, а? - Но, Шарль-Сезар… - А я вам помогу с греческим переводом! – Генрих смотрел на Армана с надеждой. - Вы… покупаете мое согласие? - маленький граф побледнел, потом вспыхнул и сжал руки. - Вы понимаете, чего от меня требуете? Я солгать должен? - Да что вы, нет, просто прошу. И лгать не нужно, молчите, и всё! – Генрих снова так же взглянул на Армана. – А потом позанимаемся испанским! - Ох, нет! - И геометрией! - А вдруг вы… вот так же опять… Шарль-Сезар, а вдруг вы… - Ну, нет! Я не умру, я вечный! Я собираюсь сто лет прожить, и никак не меньше! Буду такой старый дед с длинной бородой! Арман смотрел на названого брата, всё еще не решаясь согласиться, но уже улыбался, живо вообразив его древним старцем с седой бородой и кривой сучковатой палкой, как у библейского патриарха. - А как у вас дела с латынью? – продолжал искушать его Генрих. Дела с латынью были очень даже неплохи, так же хороши они были и с греческим, и с испанским, и с геометрией! Мальчики ни в чем не уступали друг другу, занимаясь охотно и прилежно, и всё же, не подавая вида, соперничали в учении. Бывало, Арман брал верх, но, несмотря на это, виконт часто открывал названому брату свои секреты, показывая, каким способом можно быстрее и проще выполнить то или иное задание, и маленький граф тоже с радостью делился с ним своими соображениями на этот счет! Так всё у них и шло, но стоило Арману припомнить, каким удовольствием становились их совместные занятия – ах, вот ведь в чём искушение! – как он тут же растерял последние остатки своей суровой непреклонности! - Ну, так и быть! - воскликнул он. - Но вы меня вынудили, так и знайте! - Вот за что я люблю вас, Арман, так это за то, что вас всегда легко можно уговорить! – с улыбкой промолвил виконт. - Не знаю, и почему я соглашаюсь? – проворчал юный граф. – Понимаю, что делаю непозволительные вещи, но отказать вам не могу! - А я знаю, почему! Просто вы тоже меня любите! - Вот еще, выдумали! – фыркнул Арман, а про себя подумал, что это есть святая истинная правда: впервые в жизни он кого-то и в самом деле любил!

Ответов - 109, стр: 1 2 3 4 5 6 All

Grand-mere: Или я туплю , или "продолжение следует" - как книга все-таки в саду оказалась?..

Рыба: Grand-mere! Продолжение, в общем-то следует, но... Книга не сама ушла, это точно! Кое-кто схулиганил, а этим двоим попало.

Рыба: Отрывок отредактирован 04.02.2018 в соавторстве с Jude *** Все время до обеда Генрих просидел у Армана. Тот по его настоянию прилег на край кровати и, казалось, впал в какое-то оцепенение. Виконт из сил выбивался, болтая о всяких пустяках, лишь бы не дать ему замкнуться и уйти в себя – пусть он сочтет его легкомысленным, пустоголовым, да каким угодно, все лучше, чем позволить ему предаваться этим приступам самобичевания, к которым маленький граф был явно склонен. - Шарль-Сезар! – не выдержал он наконец и сел, обхватив колени руками. - Да? – отозвался виконт. - Прекратите это! - Э-эээ… Что именно? - Не пытайтесь развлекать меня! - Отчего же? Впрочем, вы ведь меня совсем не слушаете! – вздохнул Генрих и поднял руки, показывая, что сдается. - Вовсе нет! – Арман улыбнулся, но в глазах у него таилась тоска. – Вы рассказывали, как ее величество прислала вам котенка, вашего Бу, и как еще раньше вы позировали художнику в образе неаполитанского мальчика. И тоже с котенком! Вот видите, я вас слушаю! Виконт внимательно посмотрел на названого брата, потом кивнул и спросил: - Вы и в самом деле хорошо себя чувствуете? - Да, сударь. Лучше, чем когда-либо. И знаете, почему? - Ну-ка… Дайте подумать… ‒ насмешливо промолвил Генрих: ему почудилось, что Арман скажет сейчас нечто такое, отчего он испытает смущение. - Потому что вы рядом, Шарль-Сезар! «Ну, вот и сказал!» Виконт слегка покраснел, а маленький граф продолжил: - Хоть и болтаете без умолку! Генрих приподнял бровь и тут же прижал пальцы к виску – едва заживший, но теперь куда менее заметный, шрам еще причинял неудобства. - Но всё же... Всё же я предпочел бы оказаться сейчас за сотню лье от этого дома, от господина графа и от вас, ‒ вздохнул Арман. - Вот так новость! «С вами хорошо, а без вас лучше?» Воля ваша, а я ничего не понимаю! - Вы всегда всё пытаетесь обратить в шутку, Шарль-Сезар! А я говорю серьезно... ‒ маленький граф помедлил секунду и, собравшись с духом, вымолвил: - Я виноват в том, что ваш отец разгневался на нас! - Вы виноваты? Постойте, – пришел в ужас Генрих и даже вскочил с кресла, ‒ вы́ виноваты? Это вы… Вы взяли книгу и не сознались?! Нет! Не может быть! - Да вы что… – от возмущения Арман не сумел даже выговорить это громко и сполз с кровати. - Вот и я говорю! Так в чем же вы себя вините? Тот снова сел, опустил голову и теперь молчал, только щеки пылали. - Может, в том, что вам стало… ну, в общем, что у вас голова закружилась? Бросьте, с кем не бывает! И со мной случалось, и что же, мне теперь весь век каяться? ‒ сказал виконт, тоже усаживаясь на свое место. - Шарль-Сезар, вы в самом деле не понимаете, или… или придуриваетесь? – вспылил Арман, а Генрих только этого и добивался. - Что? Где вы слово-то такое слышали? Вы на меня плохо влияете! – прыснул он. – А еще воспитанный мальчик из хорошей семьи! Вот я отцу пожалуюсь! - И пожалуйтесь! - И пожалуюсь! Так и скажу: «Граф де Ла Фер ругается, как…» - Как кто? - Как не знаю, кто! - Вот и молчите тогда, раз не знаете! – огрызнулся Арман, но тут же испугался собственной резкости и тихо промолвил: - Шарль-Сезар, я приношу несчастье всем, кого люблю… Это правда, но лишь часть ее, большего он открыть не может! Он один понесет груз своей ужасной тайны и не смутит его душу! Все, к кому Арман был привязан, умерли! Лишь один раз он бросил в гневе опрометчивое слово, и вот по его слову и вышло! Но как, как суметь оградить Сезара от беды? Сезара, господина де Рошфора, графиню, Лотту и Гретхен, и даже зловредного Филиппа? - Сударь, вот и сегодня… ‒ снова начал он, видя, что виконт молчит, а тот наконец опомнился и даже возмутился: - То есть, как это несчастье? С чего вы взяли? Кто внушил вам подобную глупость? ‒ Генрих спрыгнул с кресла и нервно пробежался по комнате. - Вы сами видели: я разгневал вашего отца… - Не вы, а мы! И не разгневали вовсе! Видели бы вы графа в гневе! Послушайте, Арман, если вы думаете о наказании, то не бойтесь: отец больше обещает, чем и в самом деле сердится! В конце концов, он может всыпать мне… - Что? – переспросил маленький граф. – Как вы сказали, «всыпать»? Как это? - Неважно! – Генрих всё же смутился, потому что употребил словечко, явно вынесенное из лакейской: Арман вполне мог посетовать, что виконт тоже дурно на него влияет! – Может так случиться, что накажут меня, но вас – никогда! - Вы думаете, меня наказание пугает? ‒ мальчик надменно вздернул подбородок. - Судя по вашим словам, вас страшит нечто иное. Вбили себе в голову какой-то вздор и носитесь с ним, упрямый вы пикардиец! - От бретонца слышу… ‒ заявил маленький граф. Виконт хмыкнул. - Мне всё время только и напоминают: «Посмотрите на Армана!», да «Подумайте, как бы Арман поступил?», ‒ и отец, и шевалье де Мален. – И чему же я у вас научиться должен? У меня и своего упрямства достаточно, как вы правильно заметили! - Шарль-Сезар, всем будет лучше, если я вернусь в Ла Фер, ‒ отрезал Арман. - Ну, начинай сначала! – всплеснул руками Генрих. – Или вы тоже придуриваетесь? - Думайте, как хотите. - Я ведь уже говорил вам, что вы цену себе не знаете, да, верно, не впрок! Давно, у зеркала! Что-то такое умное сказал, что даже самому понравилось! Не припомните ли? Но маленький граф молчал, не принимая поддразнивания виконта. Генрих перестал улыбаться и сухо промолвил: - Сударь, я усматриваю у вас опасную привычку растравлять собственную душу. Это всё равно, что копаться в открытой ране! - Ох… – поморщился Арман. - Вот именно – и больно, и пользы никакой! И вот еще что: можете обидеться, если хотите, но так поступают лишь те, кому проще изображать жертву да жаловаться, что от них одни неприятности! Виконт выговорил всё это достаточно жестко, нахмурился и отвернулся от названого брата, а когда взглянул снова, лицо Армана пылало, только голубые льдинки глаз мерцали холодным пламенем. - Жалуюсь? Изображаю жертву? Да как вы смеете! ‒ выкрикнул он, шагнув к виконту и дрожа от ярости. ‒ Знайте, сударь, что граф де Ла Фер не нуждается ни в вашей жалости, ни в вашем снисхождении! - Полно, сир де Куси! – с таким же надменным выражением отозвался Генрих и тоже шагнул к нему навстречу. – Рогана по крови ваш припадок не пугает! Я вижу перед собой лишь рассерженного ребенка. Остыньте! Арман еще горячился, но вдруг со стыдом подумал: «Шарль-Сезар вовсе не зол, и в движениях души разбирается, как никто! За что же я гневаюсь на него? Как глупо! Верно, я словно ребенок!» – И пылающие щеки мальчика снова покрылись бледностью. Генрих смотрел на юного графа довольно спокойно. - Я не жалость и снисхождение вам предлагаю, ‒ промолвил он и все-таки смутился, ‒ а… сами знаете, что! - Почему бы вам не сказать, что именно? – еще заносчиво бросил тот. - Потому что эти слова теряют в цене от частого употребления! – Виконт тоже был горд. – Дружбу и братскую любовь! И только. Ничего больше! У Армана заболело в груди, да так сильно, что он на мгновение прикрыл глаза. - Шарль-Сезар… Он протянул к нему руку, и Генрих, повинуясь чувству, неожиданно для Армана сделал то же самое – пожатие их было крепким! Но вот виконт улыбнулся, потом кивнул и направился к двери. - Приведите себя в порядок, – сказал он. – Через полчаса будет обед. - Привести себя в порядок? – промолвил ему вдогонку Арман. – А что такое? - Смените выражение лица, прекратите трястись, как лист, и пощиплите себя за щеки, а то они опять зеленые! Как там, в обмороке, понравилось? – язвительно хмыкнул Генрих и вышел из комнаты. «В каком еще обмороке?» ‒ удивился маленький граф, еще мгновение постоял, и, чувствуя, что тоже улыбается, высунулся в коридор. - Шарль-Сезар! Виконт обернулся. - Что? - У вас получилось! - Вижу! – усмехнулся он и махнул на него рукой.

jude: Рыба, сценка замечательная! Но к образу Армана я сейчас опять придерусь. Мне кажется, Атос был уверенным в себе человеком. Да у него были приступы самобичевания - те самые запои, но жертву он никогда не изображал и напоказ свое горе не выставлял. Не могу представить его, говорящего друзьям: "От меня одни неприятности!" У Вас Арман в этой главе - типичный куртилевский Рошфор. Вот ему надо было "поплакаться в жилетку", рассказать всем, что он родился под несчастливой звездой, пожаловаться, как ему плохо. Я понимаю, что Арман еще маленький. Но характер складывается именно в детстве. Если Рошфор был в детстве склонен впадать в отчаяние и черную меланхолию, то он и повзрослев таким остался. Если он в детстве боялся открыть рот, то он и взрослым может проглотить оскорбление. У Атоса этого нет. В Армане чувствуется надломленность, неуверенность, склонность быть жертвой. От этих качеств очень сложно избавиться. Я не знаю, что должно было произойти, чтобы мальчик, трепещущий от строгого взгляда и постоянно винящий себя во всех бедах, превратился в гордого и надменного графа де Ла Фер.

stella: jude , вот оно! Вот чем и отличается Атос у Рыбы от того Атоса, который у Дюма: он не уверен в себе, он сломленный чем-то еще до миледи, а ребенка в его возрасте не может так сломать смерть близких. Образ маленького графа сам по себе очень интересен, но он - только фон для блистательного Сезара. ))) Хотя рядом с графом де Ла Фер фоном смотрелись все остальные. Даже постоянно повторяющиеся слова "маленький граф" скорее уже не определяют то, что Арман маленький, а, опять же, подчеркивают, что он, рядом с Рошфором, меньше во всем. Нет, я, конечно, понимаю, откуда это все: рядом с любимым все кажутся хуже и уступают все позиции. Но Атос - это уже не Атос. Такой мальчик, как заметила jude , никогда не вырастет способным на казнь собственной жены. Вот такой и будет мучиться от сознания, что он поступил слишком жестоко.

Рыба: jude! Справедливо, но отчасти. Арман совсем не плачется в жилетку, и горе свое напоказ не выставляет, он весь в себе. Он молча осознает, что это его "проклятие" проявляется опять, что все, кто с ним рядом, в конечном итоге страдают, если не умирают совсем. Арман боится за друга, которого любит, этого боится он и в библиотеке, когда Генрих задохнулся от пыли, и в "Траве...", когда тот заболел. И опасная привычка растравлять собственную душу - это есть, несомненно. В запои это и выльется. А виконт резок намеренно, хочет задеть его, пусть даже обидеть, потому что Арман себе цену не знает. И кто ему об этом скажет, кто увидит в нем эту проблему?

Рыба: *** Обед прошел спокойно, без происшествий, но когда подали десерт, выяснилось, что оба провинившихся на неделю оставлены без сладкого. Генриху это было всё равно, что ничего, но он сидел, опустив нос в пустую тарелку, изображая раскаяние и смирение – видно, отец долго изобретал наказание, какое пострашнее! В этот миг он готов был броситься ему на шею, потому что Арман, всё еще подавленный тем, что невольно вызвал неудовольствие графа, и до сих пор бледноватый, уставился на Рошфора, приоткрыв от изумления рот и словно желая спросить: «Как, сударь, и только?» Граф в который раз доказывал свою снисходительность и мягкость, и сейчас виконт как никогда был благодарен ему за это! Однако радость его улетучилась, когда он взглянул на Филиппа – брат выглядел очень довольным и, демонстрируя отменный аппетит, расправлялся с большим куском сладкого пирога. И еще ухмылялся при этом! Может быть… может быть, происшествие с книгой - дело его рук? «Ну что за несносный ребенок! - думал Генрих. – Если не сотворит какую-нибудь пакость, то и день у него даром прошел! А ведь он умен, и хорошенький такой! Вот вырастет и будет высоким, как отец, не то, что я! Всем брат одарен от природы, кроме сердца!» Погруженный в эти невеселые мысли, Генрих даже вздрогнул, когда граф вдруг произнес следующее: - Филипп, сын мой, я полагаю, вы сыты? - Да, сударь! – чуть не подавился пирогом ребенок. - Очень хорошо. Вижу, вам уже хватит, как бы несварения не было! Придется вам попоститься… до завтрашнего вечера, а сейчас извольте встать и выйти из-за стола! - Но, отец… - пробормотал изумленный таким поворотом событий Филипп. - Вы что-то сказали, дорогой мой сын? – начиная закипать, промолвил Рошфор: негодный ребенок еще смел ему отвечать! - Нет, сударь, простите! – и раздосадованный младший брат, опустив голову, но всё же бросив на виконта хмурый взгляд, вышел из столовой.

stella: Вот, теперь Филипп будет считать, что его заложил отцу Сезар.

jude: Рыба, имхо, Атос себе цену знал. Даже после трагедии на охоте. А Арман ее, действительно, не знает. Имхо, воспитать в человеке чувство собственного достоинства, уверенности очень и очень сложно, если его нет в детстве. Если человек постоянно живёт с чувством вины и своей неправильности. Насчёт любви пожаловаться: имхо, фраза: "Не пытайтесь развлекать меня! Это не уменьшит моей вины" выдает игру на публику. Люди, ищущие жалости, обычно так и говорят.

Рыба: stella! А с чего вдруг? Да он всё равно так считать будет, так что и беспокоиться не о чем. У Филиппа брат виноват уж тем, что родился старшим, что он виконт и наследник отца.

stella: Сложная обстановка в знатной семье.

Рыба: stella! Даже постоянно повторяющиеся слова "маленький граф" скорее уже не определяют то, что Арман маленький, а, опять же, подчеркивают, что он, рядом с Рошфором, меньше во всем. Это из разряда "что хотел этим сказать автор", в то время, когда он , автор, о таком и не думал, если признаться. Проблема была в том, как называть Армана в сценах, где помимо виконта присутствует граф Рошфор-старший. Кроме "маленького графа" других вариантов у меня не возникло. Подскажите другой вариант!

stella: "Юный граф", "наследник Ла Феров", просто"Ла Фер", "Арман", (ну, это у вас и так есть). У меня тоже в тексте возникали проблемы со слишком частым повтором имени, но у вас, мне кажется, можно варьировать именем и фамилией без титула: все же на равных. А то останется Арман "маленьким" до самой ссоры.))

Рыба: "Ла Фером" он станет, когда будет значительно старше, юношей. В тексте часто встречается "юный виконт". Мальчишки называли друг друга по именам, "Ла Фер" и "дАлли" - как-то не сложилось, у них более близкие отношения. "Маленький граф" исчезнет из текстов, лишь Арман подрастет. "Наследник Ла Феров" - неплохо, но, думаю, в конкретной ситуации, когда речь пойдет о родословной Армана и его имуществе. Проблемка, однако! Ох, там Ю... набетила! Прелесть! Посмотрим, что получится.

stella: Когда выложите набеченное?

Рыба: Шустрые какие все! ПотЕрпите, куда вы денетесь!

jude: Рыба пишет: Проблема была в том, как называть Армана в сценах, где помимо виконта присутствует граф Рошфор-старший. Можно обозвать Рошфора-старшего господином наместником, его сиятельством, а Ла Фера оставить графом.

Рыба: jude!Да я и так и сяк вертела. Ведь "господин наместник" тоже подойдет не в любой ситуации, а, скорее, в сцене, где эта должность Рошфора упоминается непосредственно. Вот и мучаюсь. Забейте, дамы! Русский язык могуч и велик! Подходящее слово отыщется непременно. Большое вам спасибо, что так любезно откликаетесь на мои нужды!

Рыба: Вернулся на место пропущенный отрывок - в новой редакции.

Рыба: *** Вечером Генрих спустился в кухню. Вся кухонная прислуга пришла в волнение, потому что виконт прежде не захаживал сюда, кроме, пожалуй, тех случаев, когда приходилось спасать от расправы нашкодившего кота. Но в последний раз ни Генриха, ни Армана никто не видел. Они ускользнули, как тени, унося обожравшегося Вельзевула, и спрятали его у шевалье де Малена. Тот вздохнул, взял кота, как тяжелый мешок, и велел мальчишкам прятаться самим. С тех пор виконт не был здесь, и, поскольку, все знали, что мальчик пренебрегает едой, то его визит на кухню вызвал, конечно, не переполох, но всё же смятение. Отлично понимая это, юный хитрец изобразил приветливую улыбку и с самым невинным видом спросил, не найдется ли для него очищенных орехов? Главная помощница повара охнула, всплеснула руками, и, не говоря ни слова, тут же насыпала в широкую серебряную вазочку с крышкой и орехов, и цукатов, и вяленой вишни, и сушеных слив! - Вот всё, что вы любите, ваше сиятельство! На здоровье, господин виконт! Кивнув поварихе, Генрих взял вазочку и направился к выходу, но у двери вдруг обернулся и произнес: - Мадам, рыба в апельсиновом соусе была великолепна, благодарю! От такого заявления юного господина кухонные служащие надолго впали в ступор, а виконт, еще раз кивнув, вышел за дверь и удалился к себе.



полная версия страницы