Форум » Господин, который редко смеется » Бретонский принц. Обломки жизни. » Ответить

Бретонский принц. Обломки жизни.

Рыба: Название: Бретонский принц. Обломки жизни Автор: Рыба Фэндом: Дюма и Куртиль де Сандра Персонажи: виконт де Рошфор, Катрин де Вандом, Сезар де Вандом Жанр: ООС Размер: отрывки из разных глав Статус: в процессе, текст не доработан Отказ: мэтрам и всем авторам Примечание: - *** …Генрих шел по темноватым коридорам и чувствовал, как в такт шагам покачивается сережка в ухе. Как он ненавидел оба эти дворца, и это ощущение тоже ‒ жемчужина качалась, и временами от этого словно возникали мгновенные провалы в сознании. Черт… Или это его мутит от отвращения к самому процессу существования? Скорее, так и есть, он здоров, совершенно здоров, так и врачи говорят, все хором, только вот находят у него стойкое нежелание жить. Жил он теперь по приказу. Отец распоряжался им, и по его приказу он ел, спал, одевался, даже оставил свой траур, хоть прошло всего полгода. По письменному приказу королевы он являлся во дворец, смеялся, пел, музицировал, грешил стихами. По приказу. Так было значительно легче… *** …День был такой ослепительно яркий, что виконт ловил себя на том, что всё время улыбается. Они с Луизой-Матильдой прогуливались по саду, он поддерживал юную жену под локоть, и она смеялась его уморительным шуткам. Да что там, оба они просто покатывались со смеху! - Прекратите, Генрих! – наконец запротестовала виконтесса и присела на скамью. – Ох! Перестаньте смешить меня! Рене это не слишком нравится! Она взяла его ладонь и приложила к своему животу – ребенок брыкался, как козленок! - Ну, видите? Там сидит очень резвый и большой мальчик! Пусть немного отдохнет! - Мальчик? Ну-у… Я хочу девочку! Маленькую хорошенькую девочку, дочку, беленькую и нежную, как вы, мадам! - Но Рене – имя скорее для мальчика! Будет братик для Шарля-Сезара! - Хорошо, как пожелаете, душенька моя! Но в следующий раз непременно чтобы девочка! - В следующий раз!? Генрих, помилуйте, сколько же вы хотите детей? - Восемь! Или даже десять! – ничтоже сумняшеся заявил виконт и приподнял бровь. - Надеюсь, вы шутите? – виконтесса выразительно постучала согнутым пальчиком по лбу супруга. Тот только хмыкнул и поцеловал ручку своей ненаглядной Луизы-Матильды. Роды начались уже к вечеру, раньше, чем ожидалось, но всё шло просто великолепно. Перед рассветом родилась маленькая темноволосая девочка, а через два часа беленький мальчик – близнецы! Да только вот давая жизнь второму ребенку молодая виконтесса неожиданно умерла. Как сказал флегматичный врач, так бывает, не выдержало сердце… *** …Генрих сидит на полу у разожженного камина и перечитывает письма, а после бросает листки в огонь. Он не плачет, просто слезы сами льются, и он не замечает этого. …Он нашел тайник с письмами совершенно случайно, в Тюильри и Лувре пропасть всяких комнаток, кладовок, переходов и лестниц. Если собираешься бывать здесь часто, стоит изучить их получше. Да и мальчишеское любопытство одолело. В нежилой комнате деревянная резная панель привлекла его внимание красивым узором. Она почему-то легко сдвинулась под ладонью, так что он чуть не упал, да еще ушиб локоть и выпачкал рукав паутиной! Он охнул, и разглядел в открывшейся кладке стены нишу, заложенную камнем без раствора. Камень легко вынулся ‒ в нише лежала небольшая связка писем, перетянутая бечевкой и запечатанная сургучной нашлепкой без оттиска. Зачем он взял эти письма, он и сам не знал. Верхнее письмо было мятое и грязное, и прорванное под бечевкой. Полуоторванная часть отогнулась – мелкий летящий почерк писавшего был Генриху знаком! Он ничуть не сомневался – это писал г-н де Марийак! Улыбнувшись, виконт заглянул внутрь: старые чернила выцвели, но кое-что разобрать еще было можно. В письме значилось: «…родился мальчик, Ваш долгожданный бретонский принц! По Вашему высочайшему повелению окрещен ребенок Шарлем-Сезаром-Анри». Вот так новость, изумился Генрих, а письмо-то о нем самом! Ну и ну! Чего только не найдешь в заброшенных луврских комнатах! Но зачем же прятать эти письма в тайнике? Что в них такого, государственная тайна, что ли? Заслышав шаги в коридоре, он быстро задвинул панель, сунул тоненькую связку бумаг за пазуху и притаился. Когда всё стихло, он как ни в чем не бывало выбрался из своего убежища, и только поздно вечером дома принялся за чтение. Чем дальше он продвигался, тем яснее вырисовывалась отвратительная в своем цинизме картина. Во-первых, адресатом крестного был не кто иной, как сам король ГенрихIV! Во-вторых, оказывается, имя виконту выбрал вовсе не отец! В-третьих, г-н Марийак писал не чаще раза в год, но достаточно подробно, сухо, без излишних сантиментов описывая все его успехи, способности, характер и здоровье. В одном из писем было следующее: «Задуманное Вашим Величеством удастся тем вернее, что для этого вовсе не требуется развода с Мадам. Если новый брак Вашего Величества невозможен, то нет другого способа дать Франции дофина – этот ребенок из самой подходящей семьи, в самом подходящем возрасте, и он Ваш троюродный племянник. Акт об усыновлении достаточно утвердить в Парламенте, и тогда возможные притязания братьев графа не будут иметь никакого веса. К тому же, мальчик рожден в католической вере. Призовите нашего общего друга ко двору, со временем он привыкнет к мысли об этой насущной необходимости для престола и возражать не станет». Сначала Генрих читал эти строки, не улавливая смысла – ум его изо всех сил противился этому. Наконец пришло понимание: развод с Мадам – несомненно, с Маргаритой Наваррской! Папа не давал согласия на признание этого брака недействительным, а развод во Франции невозможен. Значит, король не мог жениться снова и иметь наследника! Троюродный племянник короля – это сам виконт, это ясно. Но что за акт об усыновлении? Причем тут усыновление? При живом отце?! Чепуха! «Притязания братьев графа»? Это еще о чем? Правда, дядя Анри и дядя Бен, да и сам отец считались принцами крови, и могли наследовать трон как ближайшие родственники короля. Генрих полагал, что сам он четвертый на ступенях этой лестницы до момента рождения законного наследника, но если король усыновит племянника, виконт станет… Кем? О, боже! Чем больше он вникал в написанное, тем сильнее чувствовал горечь: вот почему крестный уделял ему так много времени и внимания, а вовсе не из привязанности и любви! «Насущная необходимость для престола»! Причем же здесь чувства? Г-н де Марийак просто обманывал его, всегда обманывал, ловко и умело, и продолжает обманывать сейчас! Вот к чему его готовил дядя, так занимательно рассказывая о принципах управления государством! Вот зачем так пристально следил за его образованием! И еще виконт вдруг понял, что дядя Луи ни разу не сделал ни одной попытки наладить взаимоотношения между ним и его отцом, словно это было ему невыгодно! Напротив, он делал всё, чтобы привязать Генриха к себе. Расчет был верен, каждый шаг продуман и с точностью исполнен! Как же так? Виконт любил дядю ничуть не меньше отца, доверял ему, ждал его приезда, как праздника! Генрих вспомнил то благословенное время, когда он восседал на спине г-на Марийака, как на коне, и они общими усилиями развалили старые доспехи в оружейной зале, как потом топили вражескую эскадру на мельничном пруду и брали штурмом ежевичные заросли. Далекие воспоминания детства! От этих мыслей возникло стеснение в груди, стало трудно дышать, и заломило висок. Оказывается, виконт всё это время был для господина Марийака не «драгоценным племянником», а разменной монетой в большой игре! Или главным призом! На что надеялся крестный, может, хотел занять одно из самых высоких мест в государстве? Диктовать ему свою волю в роли наставника и доверенного лица? А вот на это он зря надеялся, у Генриха хватило бы твердости и здравого смысла поступать сообразно своему собственному разумению! А отец, знал ли он о готовящемся, согласился ли с доводами лучшего своего друга и своего государя? Отрекся ли от сына? Думать об этом было горше всего, Генрих не замечал того, что плачет, и вдруг похолодел от ужаса, потому что страшное прозрение пришло совсем внезапно: совершись эта безумная авантюра, и некоторое время спустя с его отцом случилась бы какая-нибудь нечаянная беда, несчастный случай на охоте, пожар или моровое поветрие, без разницы! Мало ли способов быстро и надежно устранить того, кто стал не нужен, до конца исполнив свое предназначение? Генрих застонал и зажал рот ладонью. Но теперь эта тайна стала известна и ему, главному виновнику всего! Какими путями ведет человека судьба? Бумаги надлежало немедленно сжечь, он швырял их в огонь по одной, чтоб до конца прогорели, чтоб не осталось даже пепла! На не вовремя явившегося Армана, заставшего его с последним письмом в руке, он накричал грубо и зло, и выпроводил его вон, а потом тихо рыдал, вцепившись зубами в ладонь. Прошло время, прошло и ослепление горем, он не сказал никому ни слова, и крестного любить не перестал, только держался с ним сдержаннее, чем прежде. И в самом деле, не мог же он теперь, как делал раньше, повиснуть у него на шее и в восторге от встречи воскликнуть: «Дядя князь!» Всё это так, но в тот день Генрих окончательно утратил последние иллюзии детства.

Ответов - 40, стр: 1 2 All

Рыба: *** … Мальчик кричит от боли уже несколько часов, кричит не переставая. Голова взрывается снова и снова, тошнота накатывает волнами, яркий свет и звук непереносим, и глаза режет так, что он не может открыть их. Это на другой день после сожжения злосчастных писем у Генриха впервые случился приступ мигрени. На днях они с отцом стреляли ворон, и пистолет так и лежит забытый на каминной полке. Огюстена непременно высекут, потому что он допустил такой непорядок. Генрих еще как-то смог добраться до пистолета, он целит себе в висок, но оружие не заряжено! Виконт в изнеможении опускается на пол. Потом начинаются шум, суета и крики, граф выкручивает пистолет из руки сына, зовет и тормошит его, просит сказать, что случилось, а тот умоляет, умоляет, умоляет отца помочь ему умереть! И Огюстена, и Жаннету, и мать, и Армана он малодушно просит о смерти! Адской муке всё нет конца, врач растерян, а мальчик кричит от боли уже несколько часов! Арман больше не выдерживает этого зрелища, он в обмороке, и его уносят в его покои. У Генриха всё не как у людей, маковый настой на него почти не действует, он впадает в прострацию, и все вздыхают с облегчением, потому что виконт теперь лежит неподвижно и тихо. Но он не спит, голова всё так же взрывается болью, мука всё длится, и он всё так же кричит сутки кряду, только теперь беззвучно… *** …Паркет во дворце совсем рассохся и скрипит под ногами так омерзительно! Все звуки почему-то разом сделались четкими, яркими, режущими слух. Черт, опять мигрень, что ли? Приступ повторяется раз в три месяца, как по четко заведенному расписанию! Пора бы уже научиться разбираться в своих ощущениях, так ведь нет! А он-то удивлялся, почему сегодня ему удался перевод сонета этого нового автора, г-на Шекспира. С больной-то головы и удался! Англичане теперь пишут стихи! Смешно! Английский язык он не любил, хоть и владел им достаточно хорошо. Он увлекся одной мыслью и развил ее: получился не перевод, а скорее что-то своё. Он бы добавил еще две строфы, уйдя от строгой сонетной формы, но не решился, и вышло вот что: Когда тебе расскажут, что твой друг, Могилу предпочтя, зарыт в земле, Когда с тоскою глянешь ты вокруг, И мир пустым покажется тебе, Не верь молве, крылатая солжет! Не может правдой быть ее лукавство: От века умирает только то, Что ищет перемен непостоянства! Со временем, мой облик, став иным, Тебя, мой друг, обманет непременно, Но я не изменяюсь вместе с ним, Моя любовь, как прежде, неизменна! Итак, не верь молве, и дни свои Любовью верной, вечною продли! Строки тоже шагали размеренно, как и он сам, и жемчужина качалась в ухе. Надо бы записать текст, пока не забылся! Когда записываешь, то потом при случае обязательно вспомнишь, а если просто диктуешь вслух… Словно есть какая-то связь между пером, скользящим по бумаге, и человеческой памятью. Или это рука помнит? Потом неплохо бы сделать точный перевод и посмотреть, как далеко он ушел от оригинала. Кажется, этот англичанин всё-таки кое-чего стоит! Вдруг раздражение поднялось волной: чертова сережка, зачем такая длинная, надо отдать ювелиру, там трудов всего на полчаса, отцепить маленький изумруд посередине! И что с брошью, готова ли подвеска к ней? Уж если носить этот жемчуг, так в паре, чтобы меньше походить на представителей «итальянского братства». А, впрочем, всё равно, теперь уже ничего не исправишь! Вот дьявольщина! Генрих в последнее время стал часто ругаться, правда, про себя, но так несдержанно и грубо, что это не нравилось ему самому. Всё еще в раздражении он подергал себя за ухо: крохотная ранка заживала на удивление долго и даже теперь отозвалась болью, и пальцы стали липкими. Королева подшутила над своим «маленьким Роганом», видно, в благодарность за его любовь и преданность. Со смехом велела сделать с ним такое, а он не посмел возражать. Что ж, сам виноват! У ее величества безупречный вкус ко всякому художеству и к литературе, а вот шутки… Шутки у Марии Медичи чисто королевские! Вот и шепчутся у виконта за спиной и порядочные люди и все эти гнусные приятели Вандома, а сегодня кто-то громко заметил: - Никак он всё-таки наш, этот д'Алли? Он даже не обернулся…

Рыба: *** Паркет снова громко скрипнул и затрещал, хоть его касались совсем легкие ножки в атласных туфельках ‒ звук, словно гвоздь, вонзился в мозг. Пыльная бархатная портьера всколыхнулась, маленькая ручка цепко ухватила его за рукав и в один миг втащила в укромный кабинетик, необитаемый, и верно, уже давно служивший местом уединения влюбленных. Тот самый кабинетик, с удивлением отметил он, где ему самому, четырнадцатилетнему, чуть не пришлось распроститься с невинностью в компании распутных фрейлин, а потом весь двор посмеивался над ним, приписывая несуществующие любовные победы! Сейчас перед ним стоит восхитительная девушка. Он видит ее платье с богатой вышивкой, воротничок из дорогого кружева, запрокинутое лицо, чувствует аромат горьковатых духов - она тоже любит такие. - Кат… Душистая ладонь девушки закрыла ему рот: - Тише, сударь! Тот, кто всё это время шел за ним, только скривился от досады – из-за драпировки и неплотно прикрытой двери донесся невнятный шепот и куда более внятный звук поцелуя! А проклятый виконт не промах, всё-таки завел себе пассию, невзирая на вечный свой траур! И что это принц так запал на него, это уж скорее, из каприза! …В пыльной комнатке обнявшись стояли двое – принцесса Катрин де Вандом и виконт де Рошфор д'Алли. Девушка с сожалением прервала поцелуй и прошептала в самое его ухо, украшенное серьгой: - Генрих, что так поздно? - Почему вы здесь? – промолвил он вместо ответа. - Я вас жду больше часа. Катрин запустила руку ему в волосы и не позволяла отстраниться. - Стойте так и говорите тише. - Я задержался у королевы. - Генрих, вас подстерегают у выхода, где-то в саду, и у меня сердце не на месте! - Кто? Девушка молчала. - А-а, ваш брат с… друзьями! - Генрих, вы даже без оружия! Без свиты, без пажей, без слуг, без охраны! Вы так делаете всегда, когда ваш отец в отъезде! Вот вернется граф, и я ему на вас пожалуюсь! - И что вы скажете? - Скажу: «Дядюшка Шарль, а Генрих…» - Нет, не так: «Дядюська Сарль, а Генлих опять отоблал у меня пиложное!» Да? Девушка тихо рассмеялась, уткнувшись лицом ему в шею. - Только вы не сказали тогда, что пирожное было пятое или шестое по счету, и я просто спас вас от неприятностей! - Рыцарь! И что вам за это было? - Пригрозили розгами и взяли с меня обещание больше не обижать маленьких принцесс! С тех пор и не обижаю, честное слово! - Генрих, но нельзя же так рисковать, появляясь здесь безоружным! Как легкомысленно! - Этого вполне достаточно! – Он нащупал ее ладонь и положил поверх рукояти тонкого испанского кинжала «daga de misericordia»1 у себя на поясе. - Придворная игрушка! – фыркнула принцесса. - Нет, дамасская сталь, хоть камушков блестящих перебор! Простите, Катрин, мне нужно идти! Виконт вздохнул – все предметы приобрели призрачный ореол, мигрень неотступно приближалась, и ему обязательно нужно было как можно скорее попасть домой. Девушка тоже вздохнула – виконт ее не любит, нечего питать иллюзии, но хоть иногда целует и говорит всякие милые любезности! Они дружны с той поры, как в Сен-Жермене братец Сезар по наущению маленькой мерзавки Мари-Эме де Монбазон бросил ему на колени лягушонка! Дружны, а мадемуазель де Вандом так надеялась на большее! Но нет, кузен не снизойдет до нее, не попросит ее руки, даже если она сама предложит ему себя! И королева воспротивится – виконт ее любимец, а брак самой Катрин с принцем Конде – дело решенное. И еще мадемуазель «узаконенная герцогиня» знала – будь она хоть трижды дочь короля, Рошфор не женится на принцессе-бастарде! - Катрин, пожалуйста, отпустите меня… - Генрих! Я прошу вас… - О чём? Об этом? – Виконт наклонился к ее губам, а потом спустился по шее в вырез воротничка к едва прикрытым легкой тканью маленьким вздымающимся холмикам – черт возьми, а эта новая мода не так уж плоха! Девушка всхлипнула, теряя возможность соображать, и уперлась руками ему в грудь. - Нет, сударь, хватит! Обещайте, что не убьете моего брата! - Что?! - Они что-то затеяли, я слышала, но не всё. Сезар в сером камзоле и плаще, в маске. Вы его узнаете. Генрих, он труслив, хоть и вызывающе ведет себя! - Я знаю. Спасибо, Катрин, прощайте. Еще один поцелуй в подставленные губы, потом в ее ладони, и в его склоненную голову. Последний поклон, и виконт уходит.

Рыба: *** Их было пятеро, глумливых ублюдков, во главе с принцем. Чего они хотели – оскорбить, может быть, ранить, притащить его за волосы к ногам хозяина и заставить молить о пощаде? На большее они не осмелятся, нет! Вандом насладится его унижением и велит бросить где-нибудь поблизости от Пре-о-Клер, как неудачливого дуэлянта или жертву нападения грабителей. А потом пустит сплетню, как был посрамлен слишком гордый виконт, присочинив еще и то, чего не было. «Ах, милая Катрин, вы правы, разгуливать по ночам без охраны ‒ это не доблесть, это глупость! Ну, а вы, дорогой кузен, вы, видно, меня совсем не знаете!» Первому, который осмелился схватить его за плечо, он молча и тихо заехал локтем в переносицу, и тот, захлебываясь обильно льющейся кровью, кашляя и воя, сел на землю и прижал руки к лицу. Сломанный нос – это больно, к тому же теперь он навсегда будет как раздавленный гриб, если, конечно, не отгниет раньше от чего-нибудь еще. Генрих с сожалением взглянул на свою упавшую в траву шляпу, а второй негодяй, думая, что юноша отвлекся, сделал ту же ошибку и получил коленом по причинному месту. Надо полагать, в ближайшие две недели о любовных утехах помышлять бедняга вряд ли сможет, а сейчас он, оскалившись, катался по травке, а потом затих, всё еще вздрагивая в судорогах. Генрих мысленно возблагодарил тех неаполитанских мальчишек, которые преподали ему первые уроки настоящей простонародной драки и шевалье де Малена, который на свой страх и риск, втайне от графа, научил его некоторым приемам защиты и нападения без оружия. На войне как на войне, там никто с вами раскланиваться не станет, а просто попытается лишить вас жизни любым доступным способом, так что церемонии излишни. А здесь и сейчас чем не война? Да самая настоящая, потому что в грудь ему сейчас смотрели три шпаги, и четыре пары глаз злобно буравили его. Генрих скрестил руки перед собой и произнес: - Ваше высочество, какого черта? Мне сказали, что вы меня ждете, и даже место указали, я подумал и пришел. И что же? Ваши молодчики рвутся сделать из меня решето? Вы для этого меня приглашали или для более приятного времяпрепровождения? Принц оторопел от подобного заявления, и от того, что узнан, а еще более от того, что безупречно воспитанный и всегда изысканно вежливый юноша заговорил в таком тоне! Ходят слухи, что виконт слабого здоровья, но как он дерется! Грубо, вульгарно, безжалостно! Кто бы мог подумать! Это было неожиданно и очень притягательно – дикарь в обличье утонченного дворянина! А улыбка, о, что за улыбка – насмешливая, лукавая, с ямочками на щеках! Герцог Вандомский, всё еще пребывая в шоке, молчал, а Генрих хмыкнул: - Ну, мой принц, может, посадите на цепь ваших псов? Или вы меня так сильно боитесь? «Наглец!» ‒ с удовлетворением подумал его высочество, а виконт развел руками, показывая, что не опасен – будто это не он только что вывел из строя почти половину войска герцога Содомского! Тот наконец сделал знак своим головорезам, шпаги тотчас вернулись в ножны, и молодчики стали на часах поодаль, уведя с собой раненых. Принц кивнул виконту, позволяя приблизиться. Тот подошел и стоял, чуть склонив голову, рассматривая его высочество, дерзко так рассматривая, изучающе! Потом неуловимым движением он оказался совсем рядом, опять улыбнулся и потянул из ножен шпагу Вандома – его собственный кинжал был надежно скрыт под плащом. - Это еще что? – удивился тот. - Да полно, так ведь лучше, мешать не будет! Генрих метнул шпагу вертикально, сверху вниз, и она воткнулась в землю у его ног и закачалась, как маятник. «Неужели мальчишка хочет взять инициативу в свои руки? ‒ подумал принц. – Неужели он умеет хоть что-нибудь? Зачем же было скрывать? А если не умеет… Черт возьми, да это будет еще лучше!» - Д'Алли! ‒ охрипшим от предвкушения голосом промолвил его высочество. - Да? Синие глаза юноши неотрывно смотрели на принца. Света было мало, только два фонаря, принесенных сюда свитой его высочества, и в их неярком мерцании взор виконта был манящим, загадочным! Вандом вздохнул: мальчишка был красив – Ганимед, Нарцисс, Антиной, все они в одном лице! Как щедра бывает порой природа! А каков же он без одежды? Принц судорожно сглотнул и произнес: - Какое имя вы предпочитаете, сударь – Карло или Чезаре? Виконт покачал головой. - Что, ни то, и ни другое? Снова улыбка и отрицательное движение головой. - Какое же? - Энрико. - Черт! - Это вы Чезаре, ваше высочество, не то мы запутаемся! - «Ты», говори мне «ты»! Принц в нетерпении пожирал его глазами, страстно желая наброситься на него с поцелуями, но Генрих, уловив винный запах, отшатнулся. - Что? – недовольно спросил Вандом и притянул его к себе. - Я… Я так не могу, ‒ промолвил виконт, поводя плечами. - Вот глупости! – хмыкнул герцог, но всё-таки отпустил его. - У меня опыта мало… «Ха! Это уж точно! Совсем никакого!» Теперь юный д'Алли смотрел смущенно и слегка виновато, и Вандом улыбнулся чуть не до ушей! - Опыт? Черт с ним, с опытом! Делай, как знаешь! - Хорошо, Чезаре. – Генрих несмело протянул к нему руку. – Можно? - Всё, что угодно! - Благодарю! Мысли принца метались, как испуганные птицы: зачем же этот чокнутый юнец так долго сопротивлялся, изображая из себя невесть что? Или так он распалял его страсть, оставаясь недоступным? Вандому приходилось видеть разные выходки своих фаворитов, и он думал, что теперь неуязвим для них, потому что готов уже ко всему! Впрочем, в глубине сознания ледяной занозой засел осколок недоверия. - С кем ты встречаешься в Лувре? Что за «Кат…», за которой ты бегаешь, а? «Быстро же ему доложили!» - подумал Генрих, но остался невозмутим. - Не ревнуй, не надо, это просто «Katze». Я думал, поймаю ее, да не вышло! - Кого? - Кошку. Это по-немецки «кошка». - Ты говоришь по-немецки? - Это мой родной язык наравне с французским. - С появлением при дворе епископа Люсонского и в Лувре развелись эти мерзкие твари! Генрих фыркнул. - Не мерзкие. Умные, преданные, ласковые. Неожиданно виконт положил принцу ладонь на плечо, а сам склонился к его лицу – прикосновение было возбуждающим, а аромат горького миндаля, исходивший от локонов юноши, просто ошеломляющим. Вандом хоть не поверил ни единому его слову, но теперь и думать забыл о кошках! - Энрико, ты знаешь, что у тебя чудесные волосы? И аромат бесподобный! Это такие духи? - Да. Из Флоренции мне присылают. - Ох, дорогие? - Ужас! – хихикнул виконт. - А локоны настоящие или так завиты? - Уже роса, сыро, они бы сразу развились! - А у тебя от сырости они только завиваются сильней? - Да. - Значит, настоящие! Какое чудо! - Знаю, Чезаре, но рад, что и ты тоже говоришь мне об этом! Принц хмыкнул: а мальчишка-то тщеславен! А мальчишка не терял времени даром, его горячее дыхание обжигало шею, и он вдруг до боли прикусил ухо принца. - Ах! Что ты делаешь, негодник! – прошипел Вандом, и больше уже ничего не мог сказать: твердая как сталь рука виконта мертвой хваткой сомкнулась у него на шее! Это было ужасно, не иметь возможности вдохнуть полной грудью, и его высочество побагровел, словно его вот-вот хватит удар! - Ничего такого еще не делаю! ‒ ласково промолвил Генрих, почти касаясь щеки принца, и продолжил: – Но скоро начну! Будете еще докучать мне, и я сверну вам шею! А для начала оторву... еще кое-что. Уяснили? Вандом выпучил глаза. - Ты угрожаешь? – одними губами беззвучно прошептал его высочество. - Нет, взываю к разуму! Со стороны картина была совсем иная – молодой человек и юноша застыли в любовном экстазе, выражая в этом объятии всю силу своих так долго сдерживаемых чувств! - Кивните, если поняли меня, ваше высочество! – хмыкнул виконт. Тот кивнуть не смог, только моргнул, и Генрих слегка разжал пальцы. Вандом ловил ртом воздух, как утопающий, и просипел: - Я закричу, гадёныш! - Нет, мой принц, не закричите, потому что одна моя рука у вас на горле, а другая… где, угадайте? Он слегка повел кистью, и его высочество с ужасом понял, что другая рука виконта сжимает кинжал. И лезвие его упирается ему не в грудь, и не под ребра, а, господи! – прямо в низ живота! - Клинок хорош, острый и достаточно длинный, чтобы на него намотались все ваши причиндалы и прочие внутренности! Только бриллиантов многовато, выглядит как-то… гм!.. несерьезно! - Д'Алли, вы правда сумасшедший! Зря люди не скажут! - Да, сущая правда. А с сумасшедшими не спорят, не так ли? Вандом рванулся в сторону, и лезвие ощутимо кольнуло его. - Не дергайтесь! Не ровен час, поранитесь, я занервничаю, а там… - Вы не посмеете причинить вред принцу! Генрих в ответ на это снова слегка придушил Вандома. - Какому еще принцу? Неизвестному грабителю в маске с шайкой приспешников, вы хотите сказать? Да как же вы посмели покуситься на королевский жемчуг? – Виконт откинул голову, демонстрируя окровавленную мочку уха и серьгу, до сих пор скрытую среди густых кудрей. – И как же мне стерпеть такое поношенье? Да что я? Это оскорбление ее величества, если не прямая измена! Принц уже был на грани обморока от нехватки воздуха. Генрих дал ему отдышаться, и, глядя в его искаженное ужасом лицо, с улыбкой произнес: - А теперь пообещайте мне то, что так и просится вам на язык! - Что просится? – растерянно спросил Вандом. - Как что? Клянитесь честью дворянина, или тем, что от нее осталось, что вы никогда больше… ни за что на свете… даже по принуждению не станете… Ну, и так далее, что там говорится в таких случаях? Принц только с готовностью закивал, соглашаясь пообещать что угодно, лишь бы скорее избавиться от присутствия своего несостоявшегося любовника, как оказалось, такого непредсказуемого и страшного человека! - Вот и славно! – с самой обаятельной улыбкой промолвил Генрих. – Могу я вас отпустить? - Да. - И вы глупостей не наделаете? - Нет… - Хорошо. Виконт осторожно разжал объятия и выпустил принца из рук. Кинжал вернулся в ножны, но Вандом всё равно покосился на него, и его повело в сторону. Генрих подхватил его под локоть, весело сказал: - Спокойной ночи, милый! – и потянулся к его губам с явным намерением запечатлеть на них поцелуй. Принц отпрянул от виконта как от чумы, слабея и почти лишаясь чувств, а тот встряхнул его, прислонил к стене, кивнул, подобрал шляпу, надел ее и пошел прочь. Несколько мгновений его высочество мутным взглядом смотрел ему в спину, потом глаза его стали блуждать, как у больного в горячке, и он бросился к своей шпаге. К несчастью, лезвие застряло между двух каменных плит, а не в мягкой земле ‒ выдернуть его одним духом не удалось! «Экскалибур, однако!» ‒ подумал Генрих, обернувшись на шум и пыхтение, еще раз отвесил поклон и растворился в ночи... _________________________________________________________________________ 1. Кинжал «daga de misericordia»1 (исп.) - кинжал с узким и длинным (20-40 см) трехгранным лезвием, «милосердный», т.е. легко и быстро убивающий Текст отредактирован (янв.2018)

jude: Хи-хи! Пыхтящий Вандом, который пытается вытащить шпагу "Эскалибур, однако..." Вот до чего доводит итальянский грех! :)))) А у виконта отличное самообладание. Вообще, принц и компания здорово рисковали, пытаясь напасть на виконта на улице - на шум могла прибежать стража. Такую каверзу легче устроить на пирушке. Жертву опаивали, а там... Но, думаю, Вашему Рошфору хватило ума не приходить в отель де Содом. :)) А какой неожиданный поворот с интригой с усыновлением!

Рыба: Самообладания виконту на занимать, он с детства при дворе, на виду, и сам повидал многое. Вина он не пьет, дома сидит, траур у него - какой там отель де Содом! А Марийак - интриган чертов, головой и поплатился, хотя, конечно, не за это.

jude: Рыба, а Ваш Рошфор совсем не пьет вина? Мой "цыганенок" пьет, но немного - напиваться у цыган непринято, особенно молодым людям. А откуда пошел слух, что виконт - не от мира сего? Это будет дальше в фанфиках? И как мы с Вами обе наградили его мигренью. :))) Куртилевский Рошфор, действительно, не отличался крепким здоровьем, но головными болями не страдал. Шарль-Сезар задыхался от быстрой верховой езды, суставы у него воспалялись. И - простите за подробности - он хронически маялся животом, потому что не привык к излишествам в еде. Ну и горячками несколько раз болел.

Рыба: jude , Рошфор почти совсем не пьет, " потому что не любил терять ясность мысли, да еще вино странно действовало на него – от двух бокалов он начинал хихикать, от трех нетвердо держался на ногах, от четырех был мертвецки пьян и мучился поутру чудовищным похмельем, а от пяти просто был едва жив, и потом ему было дурно полсуток". Что до Куртилевского Рошфора, то это что-то у него аутоимунное, повышенный чрезмерно иммунитет, есть одно малоприятное заболевание, при котором бывают проблемы с дыханием и полиартрит, одновременно! И бывает повышение температуры чуть ли не до +40 вроде бы без всяких видимых причин. А так, дохлые они все, дохлые! Совсем здоровых вообще не бывает. А что мой Рошфор не от мира сего, так это издавна за ним тянется, это весь уклад жизни в их доме, отсутствие интереса к пьянкам-кутежам-дракам-женщинам, одна литература на уме и т.д.

jude: Значит, я не зря думала на аутоимунное заболевание. :) Общая усталость - "два дня лежал пластом" - раз. Боли в суставах, которые на другой день проходят сами собой - два. Переодические расстройства желудка, от которых не помогают лекарства - три. Плюс сухая кожа - "трескались губы и ладони". Плюс чувствительность, склонность принимать все близко к сердцу и меланхолия. Знакомая картина. Кстати, такие люди часто выглядят моложе своего возраста - совсем, как куртилевский Рошфор.

Рыба: Насчет "моложе своего возраста" - у меня с моим Рошфором это вышло как-то по наитию, много позже всплыли эти "медицинские" факты, и так происходит часто - сначала навыдумываю, а потом так и случается, мистика какая-то! Так было и с принадлежностью его с семье Роганов - девиз понравился, ну и пошло-поехало. Кстати, чувствительность и меланхолия в этом случае согласуется с литературными способностями наших персонажей - это тоже своего рода симптом этой болезни.

jude: Мне это тоже знакомо, когда пишешь по наитию, а потом вдруг находишь где-нибудь подтверждение тому, что насочинял. :) Я ведь первые фанфики писала, еще толком не дочитав роман. А, вообще, так случается даже у профессиональных писателей - нам на литературоведении рассказывали. Насчет болезни героя: в этой бочке дегтя есть ложка меда. :)) Как правило, люди с аутоимунными заболеваниями талантливы, иногда - гениальны. Из примеров могу привести Ганса Христиана Андерсена и Никколо Паганини. Почему так происходит - никто не знает. Чем не Рошфор? ;)

Рыба: Ага, прямо "я Рошфор, и ты Рошфор..." Возвращаясь к июньскому разговору - а цыганенок всё же влюбится когда-нибудь в Ваших фиках, или так и будет шарахаться от женщин?

jude: Я этот момент планировала оставить, как в "Мемуарах". Рошфор влюбится - неожиданно для самого себя. В "девушку замечательной красоты и разума совершенно неотразимого". Кхм... что-то мне это напоминает одного графа. ;) И даже решит жениться. Но накануне свадьбы - струсит и сбежит, никого не предупредив. Представляю, как его ругала семья невесты! Гости съехались, кюре ждет в церкви, а жених пропал. :)) Рыба, может, Вам будет интересно: во второй половине XVII в. в Голландии гулял памфлет, приписывающий господину графу де Р*** любовную связь с Анной Австрийской. Мол Ришелье, видя, что король не способен дать Франции наследника, представил королеве своего человека - графа де Р***, который и стал отцом Луи Дьедонне. Памфлет был написан по заказу герцога Орлеанского еще до появления "Мемуаров" Куртиля. Я к чему: у автора Lys есть фанфик, где Ла Феру предлагают подобную авантюру - стать отцом дофина, а он, естественно, отказывается. Ваш Рошфор вполне подходит на эту роль. Он принц крови и племянник короля Генриха. К тому же имеет право наследовать престол. Его с Анной не пытались знакомить?

Рыба: Ох,jude! Вы как в воду глядите! Только там более близкое знакомство Рошфора с королевой случилось в истории с подвесками. Но никакого интима, разумеется. Только важная услуга ее величеству. Граф был стражем короны, королевской власти, невзирая на то, что Людовик его не любил, а Рошфор иногда просто бесился от необдуманных шагов короля, который готов был выпустить эту власть из рук и отдать ее тому, кто первый схватит, фавориты или Ришелье. Может, не стоит Сезару сбегать из-под венца? Это уж совсем нечестно по отношению к девушке, а цыганенок - человек порядочный.

Рыба: Дамы, кто-нибудь знает, были ли широко известны произведения Шекспира во Франции (именно сонеты) в последние годы перед его смертью, последовавшей в 1616 году? А то я тут замахнулась на Вильяма нашего...

jude: Рыба, насколько я знаю, не были. Широко известен во Франции Шекспир стал только в 1730-х гг., когда появились первые переводы. А вот пьесы ставились во Франции еще при жизни автора. Причем постановки шли на английском языке. Но у Вашего Рошфора вполне могли быть знакомые из Англии, которые подарили бы ему издание сонетов.

Рыба: И королева могла, я думаю, собирать такие книги, так что сойдет.

stella: Рыба , а вот http://www.mk.ru/culture/2014/11/26/v-arkhivakh-francuzskoy-biblioteki-naydeno-pervoe-sobranie-pes-shekspira.html

Рыба: Спасибо! Про эту книгу знала, а вот про то, знали ли Шекспира во Франции как автора не только пьес, но и поэта - это вопрос. В узких кругах - скорее всего знали.

Рыба: Дописала недостающее окончание истории с Вандомом. Поиздевалась над виконтом всласть, не утерпела, но без капли позитива не обошлось, не умею я долго о грустном. Выкладываю.

Рыба: *** Виконт был рад, что вся эта возня с Вандомом и их притворные объятия остались никем не замечены, даже дворцовой стражей, иначе новых насмешек было бы не избежать, а кое-кто наверняка осмелился бы спросить, как он находит принца как мужчину? Или же господин д'Алли остался, как прежде, неразвратим? Без дуэли бы тут не обошлось, уже третьей дуэли! Думал ли он, возвращаясь ко двору, что ему придется в прямом смысле отбиваться от подобных предложений? Не успел он сделать и сотни шагов, как от таких мыслей снова стало тошно, и он остановился, прислонившись к стене. Штукатурка крошилась, наверняка пачкая плащ, но Генриху было всё равно – все эти тряпки не стоили сожалений, ничто не стоило. За глазами гнездилась тупая боль, но обостренным зрением он увидел впереди какую-то темную массу и словно бы человеческую фигуру. Неужели принц расставил своих людей на всем его пути, от Лувра до самого дома? Неужели так опасался его, почти безоружного? На Вандома это не похоже, он осторожен до трусости, должно быть, потому и устроил это неудавшееся нападение в тот момент, когда виконт был один, но еще одна засада – это уж чересчур! Значит, это какая-то другая шайка! Ну, почему именно сегодня, а? В этот момент Генрих мечтал лишь об одном – оказаться дома, опустить голову в горячую воду, а потом улечься в постель, закрыть глаза и велеть Огюстену заткнуться, и не причитать над ним, как над покойником! Часа два-три тишины, и приступ пойдет на убыль, а к утру и воспоминания по себе не оставит. Это если домой, наконец, добраться, ха! Виконт еще раз выругал себя за мальчишество, да и не подобает ему, если правду сказать, ходить без охраны, положение обязывает, и отец непременно рассердится, особенно, если Катрин всё-таки пожалуется! С этими мыслями он несколько раз глубоко вздохнул, оторвал от стены спину и тихо приблизился к человеку, скрывающемуся в темноте. Одним коротким движением он сгреб его в охапку, приставив кинжал к горлу, и незнакомец только трепыхнулся в его руках, почувствовав прикосновение холодной стали. - Ай! Ай! – жалобно заскулил он. – Ай, господин разбойник! Не убивайте меня! Генрих оторопел: ну и дела, это, оказывается, он, виконт де Рошфор д'Алли, занимается по ночам грабежом и душегубством! Незнакомец опять заскулил, всхлипывая: - Господин разбойник, я человек маленький, нахожусь в услужении, и взять с меня нечего! Помилуйте, сударь! Виконт слегка разжал руки и убрал кинжал – кто еще мог через слово поминать святых угодников, кроме его безобидного камердинера? - Взять нечего? А как же мешок с экю, что ты прячешь от всех на дне сундука? – вопросил Генрих страшным низким голосом. Человек в его руках взвыл. - Огюстен! – воскликнул виконт и встряхнул его за плечи. – Да это ты – разбойник! Что ты тут делаешь? Я что тебе велел? - Ай, ваше сиятельство! – возопил бедный малый. – Ваше сиятельство! Мой дорогой хозяин! - Я это, я, не кричи, и так голова болит! - Ах, господин виконт, время-то какое позднее, а вас всё нет! - Де Мален тоже поблизости бродит? - Не знаю, но он был очень сердит, когда узнал, что вы, ваше сиятельство, одни ушли из дому! - А ты что же? - Я? Я – ничего! - В самом деле? Шевалье наверняка расспросил тебя, в какое платье я одет, а дальше и догадаться нетрудно! Ты ведь рассказал? - Да. Только я… ‒ мялся камердинер. - Ну? - …сказал, что вы собрались к даме, сударь! – ничтоже сумняшеся вымолвил он. - О-ох! Святые угодники! – невольно вырвалось у виконта, и земля чуть не ушла у него из-под ног. – Да как же ты посмел?! В уме ли ты? Надеюсь, шевалье не поверил? - Её величество королева ведь тоже дама! – резонно заметил Огюстен. - Ты еще и умствуешь? - Больше никогда не оставлю вас, сударь, с вами пойду, вот хоть убейте, а пойду! - Да я тебя… Прогоню! – задохнулся от возмущения Генрих. – По твоей милости все мужья-рогоносцы скоро будут жаждать моей крови! Прогоню негодного! - Воля ваша. Прого́ните – всё равно следом ходить стану, ваше сиятельство! – упрямо гнул свое камердинер, словно и не боялся хозяйского гнева, хоть желудок сводило от страха. - Тогда прибью! – мрачно промолвил виконт. - С моим удовольствием, сударь! Что ни сделаете – всё благо! - Черт с тобой, ‒ сдался Генрих, ‒ только помолчи минуту! Камердинер умолк. - Ну, идем! Огюстен стоял перед ним навытяжку и не двигался с места. - Что такое? Огюстен всё так же не шевелился. - Что еще за фокусы, может, объяснишь? - Так вы молчать приказали, ваше сиятельство! - Молчать, а не столбом стоять! Боже, дай мне терпения! – только и смог сказать виконт. - Я лошадку вам привел, сударь, путь-то неблизкий. И пешком ходить вам не пристало! Наследник нашего графа, этакого вельможи – и пешком?! «О, да, путь неблизкий, полторы улицы!» ‒ подумал Генрих, а Огюстен в это время возился с кремнем, вздувая огонь. Запалив факел, он поднял его повыше, осветив округу, а виконт отшатнулся, прикрыв глаза рукой – этот тусклый свет был для него сейчас просто убийственным, и его чуть не стошнило! Переждав дурноту, он огляделся – Огюстен не погрешил против истины, сказав, что привел лошадку. В трех шагах от него и впрямь стояла именно лошадка, и ни что иное – гнедая кобылка из отцовской конюшни, которой пора бы на покое доживать свой лошадиный век, тихая и смирная до такой степени, что до сих пор не выдала себя ни храпом, ни ржаньем, ни топотом. Она просто стояла, опустив голову, и надо думать, стоя спала, философски не замечая ни седла, ни уздечки. - Ох, нет! – отступил Генрих. - Отчего же, сударь? Измир умна и не спотыкается даже в темноте. Мы так славно и быстро доедем домой, ваше сиятельство! - Ни за что! - О, господин виконт, не намереваетесь же вы и в самом деле идти пешком? Огюстен поднял факел и взглянул на своего господина. - Сударь, да на вас лица нет! – вскричал он. – Святые угодники! Вам нездоровится? Или ваше сиятельство ранены? Генрих прижал ладонь к пылающему лбу и скривился от омерзительного ощущения. - Мутит меня. - О-ох, беда! Ваше сиятельство что-нибудь ели или пили во дворце? Не отрава ли это? - Огюстен, я убью тебя, молчи! Это мигрень, а ты такой… громкий! - Ах, ну, в таком случае, куда же вам верхом, да, правильно, господин виконт! Вот, держитесь за меня крепче! - Нет уж, веди Измир и свети, а я лучше возьмусь за стремя. И прекрати квохтать, один как целый потревоженный курятник! Огюстен про себя снова помянул святых угодников, но возражать теперь не решился и молчал, хоть поминутно оглядывался на своего молодого господина – тот вздыхал, прижимал пальцы к виску, но шел. Генрих же думал, что всё-таки придется как-нибудь наказать камердинера за безбожное вранье и самочинные действия – не хватало еще, чтобы прислуга рассуждать осмеливалась! Правда, подумал он и о том, что если б не Огюстен, то, возможно, он и домой бы не добрался, в полубесчувственном состоянии встретив рассвет посреди улицы. Вот была бы потеха для добрых парижан! «Бездельник, лошадку он привел…» Оба, лакей и господин, занятые каждый своим, не видели, что в двух десятках шагов позади, скрытый темнотой, за ними шел еще один человек с пистолетом за поясом и обнаженной шпагой в руке, шевалье де Мален, не по своей вине опоздавший к главным событиям этого вечера и не желавший пропустить остальное. Таким порядком за десять минут они достигли ворот особняка Рошфора. Голова не то, что болела, каждый шаг словно ударом молота отдавался в воспламенившемся мозгу. Но бороться с собой теперь уже было не нужно, и Генрих сполз по стене на покрытые росой камни двора. О, какими же мягкими были эти камни, а беспамятство – каким восхитительным блаженством! «Не чувствовать, забыться навсегда...» Тоже господин Шекспир, ‒ мелькнула на краю сознания запоздалая мысль. – Гм!.. Я сделаю из этого рондо…» Де Мален вложил шпагу в ножны, в три прыжка оказался рядом и поднял виконта. _____________________________ Текст отредактирован (янв.2018)



полная версия страницы