Форум » Господин, который редко смеется » Бретонский принц. Плакун-трава » Ответить

Бретонский принц. Плакун-трава

Рыба: Название: Бретонский принц. Плакун-трава Автор: Рыба Фэндом: Дюма и Куртиль де Сандра Персонажи: виконт де Рошфор, Арман де Ла Фер, шевалье де Мален, семья шотландского лорда Эдварда Вейра, Огюстен, Гримо Жанр: ООС Размер: отрывок Статус: ЗАВЕРШЕН (09.07.2017 - 17.01.2018) Отказ: мэтрам и всем авторам Благодарность: Эжени, Jude и Стелле Краткое содержание: граф Рошфор отыскал родственника Армана, некого графа де Вейра, написал ему, тот пригласил своего новоявленного племянника к себе на каникулы, и юный де Ла Фер вместе с виконтом отправились в путешествие в Шотландию Примечание: поиски родни Армана де Ла Фер в Англии и Шотландии – дело неблагодарное. Пришлось предположить, что у АнгерранаVII де Куси были внуки мужского пола посредством замужества его младшей дочери Филиппы с графом де Вером (в другом написании – Фером, Вейром или Уиром). На самом деле брак этот был бездетным, и вскоре по этой причине был расторгнут.

Ответов - 227, стр: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 All

Рыба: *** Этот край не мог не вызвать отклик в душе Генриха: горы, поросшие лесом, как бока огромных животных, озера и дикие скалы, руины замков словно проступали сквозь тонкую грань, отделяющую реальный мир от мира древнего сказания. Ему казалось, что именно здесь могла родиться легенда об Авалоне, короле-рыцаре, деве озера и несчастной волшебнице Моргане. Лес уступал место пастбищам, а те вересковым пустошам, и они радовали глаз всеми оттенками сиреневого! Это были любимые цвета виконта, и небывалый ковер низкорослых растений, покрытых мельчайшими колокольчиками, примирял мальчика с этой землей. Правда, как оказалось, в этих пологих лиловых холмах недолго было и заблудиться! Он отъехал от дома всего на пол-лье, пришпорив коня и невзначай оторвавшись от остальных, от Армана, де Малена и грума лорда Эдварда, и вот теперь не знал, где они остались: облачная пелена в небе скрывала солнце, окрестности тонули в дымке, и определить направление не представлялось возможным! Оставалось положиться только на свое чутье, никогда не обманывавшее его, на чутье резвого маленького солового* конька, да быть готовым к выговору шевалье де Малена. Генрих уже хотел отпустить поводья, предоставив коню самому выбирать дорогу, и тут вспомнил, как лорд Эдвард с недоверием посмотрел на него, когда он заявил, что вполне сносно ездит верхом. Верно, по этой причине он и приказал оседлать для виконта это отменно красивое и вроде бы смирное животное, но зарекомендовавшее себя как способное на какую-нибудь коварную выходку. Конь знал только кнут и шпоры и был не для детской руки, и лорд Эдвард уже предвкушал, как хрупкий и изнеженный французик, не сумев даже сесть в седло, запросит пощады, но всё произошло совсем по-другому. Генрих понял эти ожидания радушного хозяина, но конем искренне восхитился, подошел к нему, приласкал, обнял за шею и прошептал в самое ухо: - Ты проказник, ведь правда, и подшутить надо мной затеял? Но я здесь гость, опозоришь меня, граф, конечно, посмеется, а ты потом невзначай колбасой станешь, вкусной такой, и твоя золотая шкура будет ковриком у порога! Ты лучшей участи достоин, гиппогриф, небесный скакун, Мотылек, Мотылек**… Смущенный подобным обращением, «гиппогриф» тихо слушал, а потом качнул головой и ткнулся в плечо мальчика. Кажется, взаимопонимание на первое время было достигнуто! Виконт сначала хотел было разыграть сценку и попросить подставить скамеечку, он даже огляделся, намереваясь подозвать конюха, но, встретив взгляд де Малена, решил, что это будет, наверное, слишком! Тогда он не без рисовки проделал любимый трюк – вскочил в седло, не коснувшись стремян! Шевалье де Мален надвинул шляпу на глаза и отвернулся, лицо лорда Эдварда вытянулось и стало каким-то совсем лошадиным, а Генрих, напустив на себя самый невинный вид, но всё также рисуясь, проехался кругом по двору! - Фанфарон! – кусая губы от смеха, прошипел Арман, когда тот поравнялся с ним. – Прекратите немедленно, а то дядю удар хватит! Генрих прекратил, пустив коня шагом, но всё же не преминул задрать нос, держа поводья одной рукой, а другую уперев в бедро. Потом, на прогулке, он перепробовал все аллюры и напоследок галоп. Хитрый жеребец сначала выжидал, потом всё же попытался проявить характер, заупрямившись и даже собираясь взбрыкнуть, но отведав кнута, в конце концов сдался и сделался послушен и кроток. Он легко унес вперед маленького всадника, и вот теперь оба они затерялись среди не имеющего границ пространства пасмурного дня! Мальчик не чувствовал беспокойства и, взлетев на вершину соседнего холма, увидел своих спутников. Помахав шляпой, он поехал к ним навстречу. Господин де Мален, разумеется, проворчал что-то себе под нос для порядка, но Генрих обезоруживающе улыбнулся, и шевалье замолчал, усмехаясь про себя: ведь недаром же и отец, наездник, какого поискать, да и он сам учили виконта обращению с лошадьми! Скоро впереди показались приземистые башни замка, и мальчики, взглянув друг на друга, пустились наперегонки. Жилище графа Вейра было подновлено и частью перестроено, но снаружи выглядело куда внушительнее, чем было в действительности. Жилые помещения занимали не самую большую его часть, и им с Арманом выделили две комнатки, выходящие в одну маленькую переднюю. Теснота была весьма ощутима, ведь в Париже у каждого были свои собственные покои! Оба камердинера мальчиков, Гримо с Огюстеном, ютились в крохотной каморке, а де Мален занимал неудобную и темноватую комнату напротив. Он, конечно, не сказал ни слова, поскольку сам не имел ничего, кроме своих обязанностей в доме Рошфора, но с лица его не сходила ироничная усмешка: спесь шотландского лорда, живущего как диковатый горец, веселила его! Генрих же тосковал по солнцу и хоть ему вообще никогда не было холодно, но сырость давала себя знать, а камины в замке, похоже, больше грели улицу, уничтожая при этом огромное количество дров. Словом, он чувствовал себя немного неуютно, привыкнув к комфортно обустроенному быту парижского особняка, изящной мебели, тонкому белью и красивой одежде, а вот Арман был здесь в своей стихии! _______________________________________________ * Соловый конь – золотистой масти с белой гривой ** Мотылек – имя волшебного коня феи Морганы

Рыба: *** Так шли дни за днями. Генриха, пожалуй, больше занимало всё вокруг, чем удручало, хоть поначалу трудно было привыкнуть к суровой природе, часто облачному небу, а то и моросящему дождю. И это середина лета! Но три дня назад, июль, наконец, решил вступить в свои права. Ветер утих, облака рассеялись, и от разогретой земли подымались волны тепла. Это было так замечательно, что виконт радовался, сам не зная чему! Правда, день начался с конфуза. Поутру он открыл глаза и вскрикнул от омерзения и ужаса – прямо над ним свисал с потолка довольно крупный паук! Первым на крик примчался почему-то Арман и увидел следующую картину: Генрих сидел на постели, вжавшись в стену, бледный, с расширившимися от испуга глазами, а перед ним крутился на паутинке маленький милый паучок! Зрелище было неподражаемое, виконт из-за этакого пустяка был едва ли не в столбняке, и Арман не выдержал, так и фыркнув от смеха. - Уберите это… ‒ чуть слышно выговорил Генрих. – Пожалуйста, уберите это! Подоспевший Огюстен схватил лучинку для растопки камина, подцепил ею паука, выкинул его за окно и счел за благо удалиться, потому что тоже побоялся проявить неуместную веселость – ведь что позволено юному господину де Ла Фер, не сойдет с рук племяннику графской кастелянши! Правда, и юный де Ла Фер смеяться всё-таки перестал – не хватало довести названого брата до слез, как случилось однажды в Париже. И из-за чего? Из-за большого долгоногого комара! После Генрих не разговаривал с ним неделю, это было ужасно, и хоть Арман до сих пор не понимал причин такой паники при виде ничтожной букашки, твари насекомой, но теперь, смягчившись душою, снисходил к его слабости: как бы там ни было, а виконт труслив не был! - Шарль-Сезар! – сказал он. – Знаете что? Погода чудесная, а мы с вами, помнится, давно собирались на озеро. Предупредить господина де Малена, чтобы он позаботился о лошадях? И, вообще, возьмем с собой корзину с едой. Как вы на это смотрите? Генрих, уже немного успокоившийся, смотрел на это положительно – провести день вместе с названым братом было бы совсем неплохо, да просто здо́рово, потому что он почти забыл, как это бывает. Он даже видел его не так часто, утром, за обедом, да перед отходом ко сну, ибо лорд Эдвард и юный де Ла Фер нашли друг друга: шотландский граф почти не отпускал племянника от себя, отводя душу в общении с ребенком, возможно, своим будущим наследником, ведь бог наказал его, лишив сыновей. От первого брака у него осталась взрослая замужняя дочь, сын умер, не дожив до пятнадцати лет, а от второй молодой жены были тоже две дочери, и появление на свет мальчика теперь уже, пожалуй, не предвиделось. О чем беседовали дядя и племянник, неизвестно, но в результате Арман сделался молчаливее и серьезнее, чем прежде. Но Генриху только так казалось – мальчик был просто поглощен этим новым знакомством, всем окружением и переменами в жизни. Как бы там ни было, но мысль о том, что у него есть родственники не по названию, а по крови, вселяла в него спокойствие и уверенность – он словно крепче стоял на ногах! Виконт же с неудовольствием думал, что все его труды пошли прахом, натура возобладала, и теперь вряд ли удастся заставить названого брата снова смеяться и откликаться на шутки. Сейчас, ради этого, он даже простил ему сцену с пауком и сказал: - Хорошо. Я согласен. Обрадованный Арман убежал собираться, а Генрих, вздохнув и нахмурившись, позвал камердинера. - Огюстен, скажите, вы желаете переменить хозяина? – прямо спросил он явившегося слугу. - Э-эээ… Нет, господин виконт! – ответил недоумевающий парень. - Вам при мне скучно живется? От такого вопроса Огюстен ощутил желание почесать в затылке – к чему клонит юный господин, было не совсем ясно, но то, что он обращался на «вы», уже наводило на размышления. - О, ваше сиятельство, нет! – поспешно ответил лакей, всё же догадываясь, в чем провинился, и за что виконт прогневался на него. - Ах, тогда, должно быть, слишком весело? – снова вопросил Генрих. Его ясный и холодный взгляд привел Огюстена в трепет, бедный малый побагровел от стыда и склонил голову. - Простите, сударь… - Что вы там лепечете? - Простите, ваше сиятельство! Такого никогда больше не повторится! - Не знаю, о чем вы, ‒ жестко ответил Генрих, гневно вздернув бровь, ‒ но в другой раз, во избежание недоразумений, просто предупредите, что вы у меня больше не служите. - Да, ваше сиятельство… ‒ обмирая от смущения, мялся бедняга, а виконт продолжил: - А сейчас подавай одеваться! Костюм для верховой езды, тот, серый, и сапоги. И пару полотенец, и для шевалье де Малена тоже, мы едем на озеро. Завтракать не буду, еду возьмем с собой. Покорно кивнув, возрадовавшись, что виконт больше не говорит ему «вы», и, не осмелившись высказаться о необходимости завтрака, Огюстен немедленно отправился исполнять приказание.

jude: Какой виконт суровый господин! Как сейчас помню: мне лет десять, ложусь спать, а на потолке, прямо над кроватью сидит паук. И немаленький. Думаю, свалится на меня ночью, гадость такая. А когда проснулась утром, его уже не было. А почему Генрих боится насекомых?

Рыба: Да уж, виконт Огюстену спуску не давал! И не отругает вроде, и не прибьет, а страшно! Пауки, он такие, по потолкам лазают, тенёта плетут, и вниз спускаются. К письмам это. А Генрих еще и мышей не жалует. А насекомые - гадость!!! Увеличьте мысленно стрекозу или толстого ночного мотылька в десять раз - жуть, монстры!

jude: Рыба, начальник тайной полиции, дрожащий при виде мыши! Впрочем, я его понимаю - сама мышей терпеть не могу. "Цыганенок"-то даже ребенком ни мышей, ни прочей живности не боялся. Зато боялся врачей. Он от этих коновалов в детстве здорово натерпелся.

Рыба: Вот в том и юмор, что начальник тайной полиции... Они на пару с Мари-Эме оба такие были. Кузены, всё-таки! Она однажды умоляла его не отправлять ее в тюрьму, потому что там мыши. Ну, и Рошфор пожалел ее.

Рыба: *** Солнце пригревало вполне ощутимо. Шевалье де Мален только прикусил ус, когда виконт полез в озеро, но ничего не сказал и подумал: «Дорвался! Ну, да пусть его!» В конце концов Генрих наплавался до синевы на губах, и теперь грелся, сидя на камне. Камень был горячий, солнце припекало спину, казалось, его лучи пронизывают тело насквозь, и это было так восхитительно, что мальчик улыбался и жмурился от удовольствия! А ещё от того, что Огюстен со своими вечными причитаниями вроде «что скажет ваш батюшка, когда узнает», сейчас помалкивал и сидел тихо! Всё бы ничего, но Огюстен был прав: как на беду у белокожего и голубоглазого виконта загар был, как у цыгана! Генрих подумал, что завтра спина будет черной, но ведь это будет завтра, да и никто не увидит, отец не скажет, приподняв бровь: - Бретонский… рыбак? Да, видать подменили дитя в колыбели! – а мать, огорчившись, не промолвит: - Вы забываете свое естество и предназначение, Heinrich, это есть неумно. И это есть безответственно, не так ли? Он принимал иронию отца и был согласен с матерью, но солнце любил, да и чувствовал, что оно ему просто необходимо, хоть объяснить причину своего пристрастия не мог. Может, это со времени его поездки с дядей в Италию? …Первым впечатлением от Неаполя было ощущение легкости во всем теле и в руках, словно можно взять и взлететь, подняться в золотой послеполуденный воздух! А ведь дядя увез его из Парижа затравленным, безучастным ко всему, полуживым! Виконт сразу и без оглядки влюбился в эту сухую горячую землю, веселое цветение садов, апельсиновые и оливковые рощи, зреющий прозрачный виноград, темные веретена кипарисов, яркую воду неглубокой бухты, и вездесущее, все наполняющее собой солнце! Оно плескалось в воде, дробилось в струях фонтана, накаляло камни и пухлую белесую дорожную пыль, по которой он с восторгом ступал босиком, оно было в сладком соке плодов и даже во вкусе свежих лепешек с чесноком и маслом! Генрих пользовался небывалой прежде свободой, один уходил из сада при доме, спускался по старой, с выщербленными ступенями, лестнице к морю и садился на нижней площадке. Здесь-то его впервые и подстерегли местные дети. Сначала они несколько дней подряд тайком подглядывали за ним из-за кустов и перешептывались, но наконец осмелев, как-то окружили стайкой и беззастенчиво рассматривали, словно заморское диво, даже норовили невзначай потрогать! Ведь у него всё было не как у них – бледные, не тронутые загаром щеки, почему-то не карие, а прозрачно-синие глаза, красивая одежда как у взрослого синьора, белые тонкие чулки, маленькие ладные башмачки. Он поднялся и невольно шагнул назад, но убежать не позволила гордость, да и на рожицах ребятишек не было злобы, лишь любопытство! А самый маленький, тот, что еще бегал в одной рубашонке, и, следовательно, самый любопытный, вынув пальцы изо рта, в святой своей простоте наивно высказал то, что накануне услышал в деревне: - А правда, что ты принц? И приехал сюда умирать? За что тут же и получил подзатыльник от своего старшего товарища! Генрих сначала оторопел, а потом прищурился и надменно изрек: «Правда, но лишь наполовину!» Мальчики вряд ли как следует поняли его, но гордо вздернутый подбородок виконта говорил сам за себя. - А как тебя зовут? – не унялся малыш. - Энрико, ‒ снизошел до него виконт. - А ты драться умеешь? – на всякий случай приготовившись удрать, снова спросил мальчуган, прежде чем парнишка постарше успел одёрнуть его: - Да помолчи же ты, Ческо! Впрочем, мгновение спустя и он не удержался от вопроса: - А приезжий князь – твой отец, да? Гм!.. эти дети хотели узнать о нем всё, и сразу! Генрих усмехнулся и прикусил губу, а потом всё-таки улыбнулся. Глядя на него улыбнулся и старший мальчик, а малыш задрав голову смотрел то на того, то на другого, нахмурился, и в раздумье опять засунул пальцы в рот. Маленький Франческо, его брат Луиджи, Вито, Микеле, Джованни, Пе́ппе, Тано… Скоро как-то так получилось, что все эти малолетние разбойники стали слушаться его, хоть он был мал, тщедушен и совсем, ну, совсем не умел драться! В какие-то пару недель Генрих усвоил простонародный неаполитанский диалект, манеру говорить и жестикулировать, но при необходимости легко переходил на итальянский. С раннего утра он покидал богатую виллу и пропадал с мальчишками, носился с ними по берегу, смотрел, как вытаскивают лодки, полные серебристой бьющейся рыбы, научился плавать и лазил по деревьям, освобождая их от излишков урожая, отчего Огюстен, сам еще почти подросток, зажмуривался от страха, издалека наблюдая за этаким безобразием! А юный господин так же издалека хмурил брови и тихонько показывал ему кулак, запрещая подходить ближе, чем на пятьдесят шагов! «И чего только не набралось дитя у этих оборванцев! ‒ тяжело вздыхая, думал бедный паренек. – Святые угодники! Как же дома было хорошо и тихо!» Марийак про себя радовался такому положению вещей и смотрел сквозь пальцы на частенько ободранные локти и ссадины на коленках Генриха. Он справедливо полагал, что мальчику до́лжно расти на приволье, а не под стеклом оранжереи или в пыли библиотек, постигая жизнь такой, какова она есть. И еще князь просто купался в любви своего крестника! Кажется, виконт чувствовал это и понимал дядю без слов, но по вечерам снова становился маленьким дворянином, и здесь продолжая прилежно заниматься с учителями ‒ в своем намерении дать «драгоценному племяннику» блестящее образование крестный всегда был последователен и непреклонен! И к прочим учителям прибавился учитель фехтования… А отец, более чем полгода спустя неожиданно приехавший за сыном, чуть не поссорился с господином Марийаком – в черномазом, с выгоревшими кудряшками, сорванце, верховодившим шайкой деревенских ребятишек и теперь даже одетом как они, виконта узнать было трудно! …Он столкнулся с отцом всё на той же лестнице, когда мчался сломя голову вверх по ступенькам с пригоршней орехов в соломенной шляпе, боясь опоздать к обеду, ведь нужно было еще успеть умыться и переодеться! Граф, кажется, был чем-то рассержен, когда Генрих врезался в него, потому что крепко ухватив сына за локоть, он воскликнул: - Куда летишь, чертенок! Гонятся за тобой, что ли? Орехи, как воробьи из гнезда, выпорхнули из шляпы, рассыпались по неровным каменным ступеням и запрыгали вниз. - Тысяча извинений, синьор! – еще не переведя дух и провожая глазами свою добычу, выпалил виконт, а граф только теперь разглядел, кто перед ним! Такого выражения на лице отца Генрих никогда больше не видел! Потом Рошфор еще долго пенял дорогому другу Марийаку за его легкомыслие в таком важном деле, как воспитание молодого человека благородного звания, и за неподобающий вид виконта, но не мог не признать, что сын заметно подрос, окреп и поздоровел, снова сделался живым и веселым, перестал без конца кашлять и задыхаться, и только это примирило отца с князем… Очарованный этими воспоминаниями, мальчик смотрел в летнее небо и улыбался.

jude: Ой, Рыба, какой "вкусный" текст! И какие роскошные картины Неаполя! - Вы забывай свое естество и предназначение, Heinrich, это есть неумно. И это есть безответственно, не так ли? Мадам де Рошфор, на самом деле, говорила с таким сильным акцентом?

Рыба: jude ! А лепешек с чесноком и маслом не захотелось? Картины такие оттого, что уже опять солнца хочется. Графиня говорила с акцентом, потом это сгладилось. Может стоит фразу переделать?

jude: Рыба, захотелось! Еще как захотелось! Рыба пишет: Может стоит фразу переделать? Я ни в коем случае не хотела вмешиваться в авторский текст. Просто, мне показалось, что это "Вы забывай" странно звучит в устах графини. У нее явно были хорошие учителя. У мадам могло быть плохое произношение, но французскую грамматику она должна была бы знать.

Рыба: Я подумаю, что тут можно придумать. (Во, масло масленое!) В других текстах (про китайскую вазу), тоже что-то похожее. С одной стороны, хочется и эту особенность речи показать, а с другой - легко палку перегнуть.

jude: Рыба, может что-то вроде этого: Он праф, – сказал швейцарец, – гусини шир ошень фкусно с фареньем. Швейцарец строит фразы правильно, а произношение хромает.

Рыба: Ох, как подумаю про гусиный жир с вареньем… И никакой грамматики не надо! Исправила!!!

Рыба: *** Арман, в отличие от Генриха, расположился в тени, правда, сбросив камзол, но и тут маленький граф был занят делом – он, кажется, что-то записывал карандашом в прихваченной с собой тонкой тетради. Иногда он поднимал взгляд на названого брата, едва заметно качал головой, и снова погружался в свое занятие. Наконец терпение его иссякло, и он позвал: - Шарль-Сезар! - Да, сударь? – откликнулся виконт, оторвавшись от грез об Италии. - Вы там не испеклись живьем, как грешник в аду на раскаленной сковородке? - На сковородке?! Ад устроен вроде кухни на постоялом дворе? Откуда такие сведения? - Мессир Алигьери весьма подробно описывает все мучения заблудших душ! - Что-то я не припомню, где у него там говорится про сковородку? Вот про ледяное озеро… - Вот-вот, озеро и правда ледяное! – хмыкнул маленький граф. – А теперь вы, вынырнув оттуда, рискуете поджариться дочерна! - Вы бы лучше ко мне присоединились, чем черкать в тетрадке! Что у вас там опять, латинские глаголы? Вот скука! «Скука? ‒ весело подумал Арман. – Ах, лжец!» - Нет, испанские идиомы! – насмешливо промолвил он. - Да ну? Какие же? - «Estar fogueado» и «а la pura penca»**, - с видимым удовольствием выговорил Арман: он почему-то не сомневался, что виконт оценит остроту и не обидится, иначе бы он ни за что не осмелился на такую вольность! И, кажется, всё получилось как нельзя лучше: Генрих сначала так и замер, а потом даже подскочил на своем камне. - Ох, Шарль-Сезар! Вы хоть прикройтесь, что ли! Вы как ветхозаветный Адам! – смутился маленький граф, глядя на названого брата, теперь стоящего на коленях. - Надо же, скромник какой выискался со своими испанскими непристойностями! – фыркнул тот, снова усаживаясь, как прежде. – Ну, раз я как Адам до грехопадения, значит, я пребываю в раю, а вы это всё говорите из зависти! - Из какой еще зависти? А вдруг кто придет сюда? И вам самому же будет неловко! - Вот беда! Господин де Мален предупредит, а я прыгну в воду! – ничуть не предполагая какой-то там эфемерной неловкости, ответил Генрих. Арман взглянул в сторону де Малена – тот, выкупавшись и обмотавшись полотенцем, тоже сидел на солнышке чуть поодаль и выглядел примерно так же, как виконт! Вряд ли он мог о чем-нибудь предупредить мальчиков, ну, разве что тоже прыгнуть в воду! Маленький граф пожал плечами и в том же духе изрек: - Ну конечно! Вы ведь всегда и везде сomo pez en el agua!*** Генрих даже удивился. «Ну, Арман, как же вы заговорили! ‒ подумал он. – Хорошо же, месть моя вас не минует! За всё посчитаюсь с вами, и за огонь, и за воду! Что бы такое придумать, ужа, что ли, показать или головастиков? Кое у кого весьма натянутые отношения с земными и водяными гадами!» И тут его осенило: «Ну, нет, любезный граф, я сделаю лучше: вы у меня сами в озеро нырнете! Нагишом, ха!» Генрих, еще в детстве, наблюдая за неаполитанскими мальчишками, усвоил одну нехитрую вещь: хочешь заставить соперника сделать что-то, нужное тебе – заставь его желать того же! И еще есть совершенно замечательное слово «слабо́»! Он повел бровью и равнодушно произнес: - Я всё забываю, что вы с водой не особенно дружны, простите. - То есть? – удивился и даже слегка возмутился Арман, а виконт возрадовался: названый брат, как та самая рыба, сходу подделся на крючок, а скоро и совсем проглотит наживку, и тогда… - То есть, в других телесных упражнениях вы преуспели больше, чем в плаванье, ‒ пояснил он. – Наездник из вас вышел хороший, и фехтовальщик, да и танцор тоже, как вы ни сопротивлялись… - Что за вздор? - Я ошибаюсь? Возможно. А что до плаванья, так просто у вас не было должной практики. - Говорите за себя! – вздернул подбородок Арман. – Вы забыли, что ли, как мы плавали прошлым летом, и как я два раза посрамил вас? - Посрамили меня? Когда это? Не припомню! - У вас же отличная память! - Конечно. И по причине моей хорошей памяти, если я говорю «не припомню», значит, так оно и есть! - Вы доказательств желаете? Генрих пожал плечами. - На что мне доказательства? - А, вот вы уже и увиливаете! - Неправда! - Правда! Я плаваю ничуть не хуже вас, а вы просто боитесь признать это! Генрих только улыбнулся. - Смейтесь, если хотите! Смотрите, вот до того островка около пятидесяти туазов****, не так ли? - Полагаю, что меньше. Но что с того? - А то, что я доплыву туда, пока вы еще будете барахтаться где-то посередине! - Ха! Доплывете! – не поверил Генрих, и не поверил весьма искусно. – Да вам и в воду-то войти слабо́! - Что?! – такого слова Арман не слыхивал, но смысл его всё же угадывал! – Это что же означает? - Только то, что вы и четверти расстояния не осилите, как вам померещится, что русалки щекочут вас, хватают за пятки и тащат на дно! Вот я и говорю ‒ слабо́! – сказал виконт, оглядел названого брата и добавил: ‒ Здешние русалки весьма игривы! - Вы мне не верите? - Нет. - Ну, сами напросились! Генрих так ликовал от своей удачной проделки, что его просто распирало, он даже боялся выдать себя и изо всех сил сохранял серьезность. Арман же подозвал Гримо, и тот помогал ему раздеваться – маленький граф и впрямь собирался переплыть пол-озера! - О-обманет! – провещился вдруг Гримо, почему-то опять заикаясь и склонив набок голову. – Не-е-пременно! - Что? Как ты смеешь?! Не твое дело! – нахмурил брови Арман. Он, конечно, подозревал, что Генрих готовит какой-нибудь подвох, но не знал, какой, и крикнул виконту: - Эй, сударь? Откуда начнем заплыв? И запрыгал на одной ноге, стаскивая чулок и мешая своему лакею, так ему не терпелось поскорее вступить в единоборство с названым братом! - Да мне все равно! Бегите вон к тому мысу, так ближе будет. Готов дать вам фору. - Мне фору!? Еще чего! Там у вашего камня глубоко? - С головой скрывает. - Вот и прекрасно! Оттуда и прыгнем! Арман, наконец разоблачившийся, но всё же оставшейся в исподнем, перебрался на камень к Генриху. Тот смотрел на него с нескрываемым недоумением. - Что такое? – оглядел себя маленький граф. - Да уж и штаны снимайте! - Зачем? - Затем, что сушиться всё равно без штанов придется, и переодеться сразу будет не во что! Признавая резонность такого замечания, Арман нахмурился, вздохнул и пробурчал: - Отвернитесь! Виконт поднял глаза к небу. - Да не смотрю я, не стесняйтесь! - Я не стесняюсь! - Ага, я так и подумал! – сказал он, всё же взглянув на названого брата, когда тот повернулся к нему спиной. «М-да! ‒ мелькнула мысль. ‒ И почему про меня говорят «кожа да кости», когда вот тут все рёбра наперечёт!» - Ну, вы готовы? – нетерпеливо спросил Генрих. - Готов! - Прыгаем на счет «три»! Раз! Два! Три! – скомандовал он и… только сделал вид, что прыгает! Арман же красиво вошел в воду и быстро поплыл к островку. Через минуту ему показалось, что что-то тут неладно, он обернулся и увидел, что Генрих с самым насмешливым видом сидит, где сидел, и болтает ногой, поднимая тучу брызг! Понимая, что названый брат опять перехитрил его, он в сердцах шлепнул ладонью по воде и рассмеялся – как виконту удавалось проделывать с ним такие шутки? Ведь вроде бы всё понятно, но он просто вёлся на них, и всё! - Шарль-Сезар!!! ‒ разнесся над тихой поверхностью озера его притворно-негодующий возглас. - Что такое?! – хихикал тот. – Никак вы тоже сomo pez en el agua? Голая и мокрая? Не забывайте, por la boca muere el pez!***** - Шарль-Сезар, ну, держитесь! – воскликнул он и поплыл обратно. Потом они брызгались и плескались, как маленькие, Арман всё же стащил названого брата за ногу в воду, и тот с воплем плюхнулся рядом с ним. Веселье вышло отменное, г-н де Мален, уже не скрываясь, смеялся, глядя на бултыхающихся в воде мальчиков, но, наконец, велел им вылезать. - Господин граф! Господин виконт! Довольно, юные господа! Согрейтесь и оденьтесь, сейчас перекусим, и домой собираться пора! Пока Арман приводил себя в порядок, Генрих подобрал его небрежно брошенную тетрадь и, любопытствуя, перевернул несколько страниц. В тетради были вовсе не испанские пословицы, и даже не латинские глаголы – там был рисунок: посреди водной глади на скале сидел маленький ангел и сушил полурасправленные крылья. Сходство было несомненным, и Генрих даже поразился, когда это Арман успел научиться так рисовать? Он и сам преуспел в этом искусстве, но у названого брата просто талант – всего несколько штрихов и линий, а как верно передана поза и движение! Только вот небожитель, как бы это сказать… был немного не одет! Тут виконт не утерпел, огляделся, не видит ли кто, взял карандаш, и у ангела появились маленькие аккуратные рожки и задорно изогнутый длинный хвост! Теперь картина была такова: незадачливый дьяволенок сверзился откуда-то, не достигнув запретных высот, и с него ручьями текла вода! Вернув тетрадь на место, Генрих как ни в чем не бывало подошел к де Малену, интересуясь содержимым большой корзины – после купания в холодной воде он наконец-то чувствовал голод! Гримо с Огюстеном уже расставили блюда на покрывале, и вся компания принялась за еду. Обоим лакеям досталось полцыпленка, и они тоже уселись неподалеку, чтобы не мешать господам, но быть наготове, если вдруг возникнет надобность в их услугах. Покончив с импровизированным то ли поздним завтраком, то ли слишком ранним обедом, все начали собираться в замок, тем более что в небе уже угадывалась дымка, и появились облака в виде перьев и легких волокнистых прядей – по всей вероятности, хорошая погода должна была вот-вот смениться очередным ненастьем! И в самом деле, не прошло и двенадцати часов, как в окна забарабанил дождь! __________________________________________ ** еstar fogueado (исп.) ‒ быть прожженным, пройти сквозь огонь и воду, (букв.: «быть прокалённым в огне»); а la pura penca (исп.) ‒ в чем мать родила (букв.: «быть как чистый лист») *** сomo pez en el agua (исп.) – как рыба в воде **** туаз – французская мера длины, 2 метра; 50 туазов – 100 метров ***** por la boca muere el pez (исп.) – рыба умирает, открывая рот (т.е. сказав лишнее)

jude: Рыба, вот бесенок!

Рыба: Не то слово! Но и второй-то от него не отстает!

Рыба: *** Вечером Генрих, сняв камзол, стараясь держаться прямо, не шевелиться и ни к чему не прислоняться, сидел у камина – время от времени его пробирал озноб, спина горела, и прикосновение тонкой ткани сорочки было как прикосновение монашеской власяницы! Арман даже поморщился, когда увидел это. - Что же вы наделали! А ведь я говорил вам! И что теперь? – промолвил он, и вдруг ахнул, уставившись на него: - Шарль-Сезар! У вас… веснушки! Ох, мелкие и темные, как маковое зерно! - Подумаешь! – отвечал тот, почесав нос и всё же смутившись: веснушки проявлялись иногда от солнца, но так же быстро и исчезали, однако не приличествовали его происхождению – он их стыдился! ‒ До утра пройдет, только и всего! Армана, по-видимому, веснушки названого брата тоже смущали, потому что с ними виконт выглядел веселее, но проще – не изящным дворянином, не юным Рошфором, а кем-то незнакомым, и это маленькому графу не нравилось, решительно не нравилось! Он вдруг понял, почему Генрих всегда уделял внимание своей одежде и внешности: оказывается, не из тщеславия, зачем бы ему это, а совсем из других соображений – стоит забросить себя, и ты утратишь самую свою суть, унизишься, нанесешь урон своему достоинству! Таким тонкостям Арману не у кого было научиться, он впитывал это знание, как губка, и хоть он никогда не стал бы непочтительно думать о виконте, уважая его как друга и как старшего, но сейчас совсем не был согласен с его легкомысленным заявлением! - До утра пройдет, говорите?! – удивленно вымолвил он. ‒ Хорошо, если так! Спина у вас как огонь, через рубашку просвечивает! Вы же ни на минуту не уснёте! Сидите тут, я сейчас! – И с этими словами Арман выскользнул из комнаты. Через десять минут он привел старшую горничную графини, та всплеснула руками, потом послала Огюстена на кухню за молочной сывороткой и объяснила ему, что надо делать в таких случаях. До утра, в самом деле, все прошло, кроме дождя – он то лил, то переставал, и тогда в воздухе висела тонкая водяная пыль. Серенький рассвет не обещал хорошего дня, и мальчики только посмеялись над вчерашним нарисованным чертенком, свалившимся в озеро. Арман, когда увидел «исправленный» рисунок, тихонько вздохнул: - Шарль-Сезар, зачем же вы обошлись с ним так сурово? - Вы же за правду во всём, какова бы она ни была! - Я пытался понять, почему Жаннета и другая прислуга называет вас «ангел», и кажется, понял, а вы… - А я открыл вам свою подлинную суть? – улыбался Генрих. - Вы беспощадны! - Но только к себе! – оправдывался тот. - Не знаю, который мне нравится больше, тот, что был, или этот? – задумался маленький граф. - Тогда всё просто. Дайте-ка карандаш! Недоумевая, Арман сходил за карандашом. Генрих чуть помедлил и несколькими уверенными штрихами закончил рисунок. Теперь чертенок смотрелся в озеро, а его зыбкая поверхность неожиданно отражала совсем иное – жителя заоблачных высот во всём сиянии небесной славы! - О, Шарль-Сезар! – только и выговорил маленький граф. – Как хорошо, но как печально! - Почему? - Потому что этой мечте никогда не суждено исполниться! Природу не изменить! - Арман, даже если и так, но ведь должна же оставаться надежда! И цель… Иначе и жить не стоит! - Сударь, позвольте, я возьму это и пойду к себе? – поднял на него глаза маленький граф: вот что́ привлекало его в названом брате более всего, более веселости и остроумия, так это что-то трудноопределимое, какая-то глубина, что ли? А в нём самом зияла бездна, что Генрих утверждал неоднократно, только вкладывал в это слово иной смысл. И здесь он ошибался… - Ну, конечно же, только не размышляйте о смысле жизни, всё равно толку не будет! И поскольку природу не изменить, – хмыкнул виконт, – просто повосхищайтесь… вот хоть тучами и дождем! - Хорошо, я попробую! – машинально ответил ему Арман и удалился.

jude: Рыба, Как же Вы красиво пишете! А Генриха мне еще в прошлой главе хотелось отругать за то, что сидит на солнце. Так и знала, что обгорит! Солнце - штука полезная, но в разумных пределах.

Рыба: Так стараюсь очень! А солнце ему нипочем. Он тоже "цыганенок" в этом смысле, особенно после Италии. Вот нарисовал бы кто-нибудь чертенка на камне и его отражение в озере, сама-то я не могу.

Grand-mere: Рыба, с рисунком и его отражением - отличный ход! Стелла, Вам и карандаш в руки, а?..



полная версия страницы