Форум » Господин, который редко смеется » Бретонский принц. Плакун-трава » Ответить

Бретонский принц. Плакун-трава

Рыба: Название: Бретонский принц. Плакун-трава Автор: Рыба Фэндом: Дюма и Куртиль де Сандра Персонажи: виконт де Рошфор, Арман де Ла Фер, шевалье де Мален, семья шотландского лорда Эдварда Вейра, Огюстен, Гримо Жанр: ООС Размер: отрывок Статус: ЗАВЕРШЕН (09.07.2017 - 17.01.2018) Отказ: мэтрам и всем авторам Благодарность: Эжени, Jude и Стелле Краткое содержание: граф Рошфор отыскал родственника Армана, некого графа де Вейра, написал ему, тот пригласил своего новоявленного племянника к себе на каникулы, и юный де Ла Фер вместе с виконтом отправились в путешествие в Шотландию Примечание: поиски родни Армана де Ла Фер в Англии и Шотландии – дело неблагодарное. Пришлось предположить, что у АнгерранаVII де Куси были внуки мужского пола посредством замужества его младшей дочери Филиппы с графом де Вером (в другом написании – Фером, Вейром или Уиром). На самом деле брак этот был бездетным, и вскоре по этой причине был расторгнут.

Ответов - 227, стр: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 All

Рыба: stella! Не могу не согласиться. Он был младшим сыном, и на него особого внимания не обращали, а потом некому стало. А сцена-то в комическом духе, можно подумать, что это спесь Генриха так проявилась. Или нескромность. Или насмешливость, которая ему не чужда. Но должен же Атос в дальнейшем не только выглядеть, но быть и чувствовать себя вельможей. В доме Рошфора этим духом все было пропитано, и это вошло в его кровь.

stella: Вообще, мне кажется, что вельможа - это целый комплекс, а точнее - осознание своей власти. И это воспитывалось и средой, и воспитателями, и образованием, и отношением с престолом. Получались и моральные уроды не только с нашей точки зрения, но и такие, как Ангерран 7 де Куси: воин, дипломат, правитель и просто человек чести. У Дюма есть фраза( мой любимый аргумент), что граф де Ла Фер был истинным, настоящим вельможей, в отличие от всей этой поросли, которую наплодил Солнышко Богоданное. Ну, что поделать, я больше люблю Атоса.))))

jude: stella пишет: граф де Ла Фер был истинным, настоящим вельможей, в отличие от всей этой поросли, которую наплодил Солнышко Подобную фразу как-то сказали об Антуане де Марене - отце статс-дамы Марии Медичи и - получается - дедушке Ла Фера по материнской линии. Графу было с кого брать пример.

Рыба: Дамы, у Атоса была такая наследственность, что это проявилось бы всё равно, но наглядной поддержки в раннем возрасте требовало. Бриллиант огранки всё же требует.

Рыба: *** Одна только Эмма думала сейчас не о знатности чьего-то рода, не о великолепии золотых тканей, и не о блеске драгоценностей – в обеденной зале внезапно сгустились сумерки, потому что четверть часа назад виконт сказал: «Через десять дней…» Что ж, через десять дней закончится жизнь и настанет существование, то же, что и прежде, без радости и без надежды. Она станет послушницей, а через несколько лет – монахиней, так, как и было для нее решено. Только как же теперь забыть этого французского мальчика в темно-лиловом камзоле, его крутые локоны, глуховатый негромкий голос и опущенные ресницы, и еще тот слегка помятый листок с псалмом Давида? О, в стихах он оставил позади библейского царя, позволяя своей собственной мысли зазвучать в согласии с теми, с древних времен известными, строками! Но он и не изменил почти ничего, уж она-то знала! Она сама тайком от святых сестер пыталась сочинять нечто, иногда ночами напролет, только не имела смелости записывать результаты своих усилий! Иногда это и в самом деле были усилия и отчаяние от своего ничтожества, а иногда строчки рождались так же, как дыхание! Надо непременно спросить у виконта, что он чувствует, когда к нему приходят стихи! От такой неожиданно смелой и невероятно крамольной мысли Эмма остолбенела и замерла с широко открытыми глазами. Она?! Она непременно спросит у виконта?!. Ох… Да! Она непременно спросит его об этом! Потому что, если не спросит, шанс, который дает ей судьба, будет потерян безвозвратно! Всё еще изумляясь своей решимости, она словно со стороны увидела себя за обедом – как-то так оказалось, что с виконтом их усадили рядом, он пододвинул ей блюдо с маленькими маковыми пирожками, а она от робости не могла проглотить ни кусочка! Оставалось лишь смотреть, как ест он, умело управляясь с новомодными вилками и прочими столовыми приборами. Но ведь он всю жизнь при королеве, итальянке по рождению, а эта мода, пусть и с большим опозданием, пришла сюда из Парижа, а к французскому двору – из Италии! Однако Эмма всё же обратила внимание на то, что месье д'Алли даже не спросил, где Флор, хоть, конечно же, заметил ее отсутствие. Но если при нем сказать сейчас «мадемуазель Флоранс», он просто вежливо улыбнется и промолчит. Потому что оставил своё увлечение в прошлом, поняла девочка, а ведь тому два дня был очарован, да что там – влюблен без памяти! «Влюблен в блестящую оболочку, ‒ с некоторой досадой думала Эмма, ‒ не удосужившись узнать, что внутри!» Виконт сделал ту же ошибку, что рано или поздно делают все мужчины ‒ мисс Вейр, молчаливо наблюдая за людьми, в свои годы уже умела понимать такие вещи. Куда как просто любить зеленые глаза и восхитительные косы… Спрашивая себя, не впадает ли она в тот же грех, пленившись одной лишь необычной внешностью мальчика, Эмма тут же с гневом запретила себе клеветать на него – Генрих был и оставался для нее существом высшего порядка! Тем временем лорд Вейр произнес несколько фраз, приличествующих моменту, виконт поклонился, слуги унесли сундук в покои графини и столовая зала опустела…

Рыба: *** На другой день Арман снова засел у себя с карандашом в руках – на листе бумаги постепенно появлялась следующая картина: названый брат как некий властитель в какой-то небывалой короне и мантии восседал на троне и смотрел до невозможности гордо и величаво. Вокруг виднелись зады павших ниц царедворцев и громоздились сундуки, полные сокровищ! Этот рисунок маленький граф ни за что не рискнул бы показать виконту, поскольку давеча тот был весьма убедителен в своей роли, но, зная его манеру подшучивать над собой и взглянув на всё это как будто бы его глазами, удержаться от соблазна переиначить вчерашнюю сцену не смог! А Генрих в это время, наверстывая упущенное, собрался на верховую прогулку. Он уже оделся, спустился к выходу и послал своего камердинера за шевалье де Маленом. Тот явился, посмотрел на своего подопечного, окинув взглядом его костюм, дернул щекой и выговорил только: - Вы не поедете. Мальчик удивился, потом нахмурился, но тут же взглянул на шевалье такими умоляющими глазами, что тот едва не сдался: когда Генрих смотрел на него подобным образом, господин де Мален вопреки самому себе готов был разрешить ему что угодно! Однако шевалье, проявив твердость, снова промолвил: - Вы не поедете. На какое-то мгновение де Малену померещилось, что виконт сейчас скажет: «Ну, почему-у? Ну, пожа-алуйста!», именно с такой интонацией, и вот тогда ему, шевалье, придется туго! Откуда взялась подобная мысль, он не знал, ведь Генрих и в детстве никогда так не делал, но г-н де Мален вполне отдавал себе отчет – если бы не его излишняя, но часто лишь показная, суровость, мальчишка, не прилагая усилий, вил бы из него веревки! Вместо нытья виконт в недоумении повел бровью, вздохнул, и в некотором раздражении бросил перчатки в шляпу, а шляпу сунул в руки стоящего позади Огюстена. - Вашего пребывания здесь осталось несколько дней! – констатировал де Мален. - Вот именно, сударь! – ответил Генрих. - Желаете задержаться, мальчик? Кажется, де Мален собрался рассердиться! Вообще-то он никогда не объяснял своих распоряжений, предоставляя виконту самому доискаться причин того или иного запрета. Генрих иногда тоже сердился на него, но выходило, что тот всегда бывал прав, а чувствовать стыд и раскаяние не слишком-то приятно! К тому же шевалье вполне был способен без лишних слов взять его за локоть, отвести в комнату и велеть не выходить без позволения. И на кого потом жаловаться? А просить о снисхождении Генриху не позволит гордость. Но хуже всего, что дня три или даже неделю, в зависимости от меры совершенной глупости, де Мален будет язвительным и колючим, как терновый куст, если вообще снизойдет до разговора! Припомнив об этом, виконт опустил глаза: - Нет, сударь! Вы правы, сударь. Я позавчера был… ‒ Генрих задержал дыхание, но всё-таки выговорил: ‒ … нездоров, а сегодня погода холодная. Я не поеду на прогулку. Де Мален даже удивился, но бесстрастие сохранил, хоть и хмыкнул про себя: «Мальчик вырос, что ли?» Генрих, всё еще не поднимая глаз, поклонился шевалье и сделал знак Огюстену следовать за ним. - Виконт! Тот не обернулся. - Ваше сиятельство господин д'Алли! – ехидно и негромко промолвил де Мален. – Но ничто не мешает вам прогуляться у замка или на башне. - Благодарю, сударь! ‒ через плечо ответил мальчик и удалился. «Всё верно!» ‒ пробормотал шевалье ему вслед, пощипывая ус. – «Смирение – вовсе не добродетель для такого юнца, скорее уж наоборот!»

jude: Рыба, мне все очень нравится! Рыба пишет: выходило, что тот всегда бывал прав Так оно обычно и получается.

Рыба: jude! А как же иначе - мальчишки всегда пытаются выйти из повиновения! Хорошо, если понимают потом, кто был прав. И хорошо, если рядом есть такой де Мален. Требования отца и шевалье не расходятся - значит, виконт будет правильно воспитан.

Рыба: *** Генрих подумал, куда пойти, и поднялся на площадку у главной замковой башни. Огюстен неотступно следовал за ним. Виконт стащил с себя плащ и присоединил его к шляпе, что держал в руках камердинер. «Навьючен, как ослик в итальянской деревне!» ‒ подумал Генрих, сказал: - Иди, ‒ и отвернулся. И тут же чуть не подскочил на месте: Огюстен, воспользовавшись моментом, быстро набросил плащ ему на плечи и даже успел расправить складки! А потом, не дожидаясь хозяйского гнева, припустил вниз по ступенькам! «Ах, ты! ‒ воскликнул мальчик, крутнувшись на каблуках, но, в самом деле, не гнаться же за собственным лакеем! – Ну, погоди же у меня!» Правда, через минуту, когда он вообразил эту глупейшую картину, ему стало смешно, и он едва удержался, чтобы не прыснуть от смеха. «Заботится!» ‒ уже примирительно подумал виконт, но все равно, сжав пальцы в кулак, показал оглянувшемуся камердинеру, что сделает с ним после. Тот замер, предчувствуя новый выговор, но утешился тем, что действовал-то он к пользе своего юного господина, и с чистой совестью отправился исполнять свои обязанности в комнате виконта. Генрих обошел всю площадку, любуясь окрестностями: с одной стороны была равнина с полями и пастбищами, огороженными невысокими каменными стенами – валуны для них извлекались из возделанной земли. С другой стороны подымались как волны пологие холмы с лиловыми пятнами вереска, а с третьей к замку подступал черный лес. Он казался черным всегда: в солнечную погоду вырисовывался зубчатой стеной на фоне бледного неба и давал резкую тень, а в ненастье темнел в тумане – недаром это место называлось Блэквудом! Там, в лесу, скрывалось маленькое озеро, где совсем недавно они плескались и дурачились с Арманом – Генрих подумал, что с удовольствием искупался бы прямо сейчас, невзирая на прохладный день! А еще он вдруг понял, что названому брату визит к дяде в эти места несомненно пошел на пользу, хоть сначала Генрих был не склонен так думать – в его представлении юный де Ла Фер понемногу переставал быть рыцарем, закованным в железные латы незыблемых правил и условностей, и уже иногда тяготился ими! Как он поддел его испанским присловьем: «прожженный» и «в чем мать родила»! Да еще и «как рыба в воде»! Он тогда и впрямь сначала размок до сморщенной кожи на ладонях, а потом прокали́лся на славу! Сказано это было очень к месту, смешно и даже слегка вольно! И это Арман?! Не поверил бы, если б сам не услышал! Это потому, что они тут одни, не иначе! У названого брата есть все шансы стать остроумцем и веселым насмешником, оставаясь при этом дворянином без страха и упрека! Генрих порадовался за него и уже улыбался, а потом, прищурившись, взглянул на небо – сквозь пелену туч проглядывал диск солнца, маленький, как серебряная монетка! «Не забыть бы про монетку!» ‒ хмыкнул виконт, предвкушая, как подшутит над ждущим хозяйской немилости Огюстеном, и тут увидел на каменных плитах площадки едва заметную тень. Вернее, две тени – свою и чью-то еще…

jude: Красота! А Огюстен - молодец, заботится о хозяине!

Рыба: jude! Бедняге, не иначе, святые угодники помогают! Беспокойная у него жизнь с таким хозяином! (Если вспомнить, что виконту 12, а Огюстену - 19.)

Рыба: *** Тень не принадлежала взрослому, это был не камердинер и не де Мален, и не Арман тоже, тот с утра опять марает бумагу. И платьев категорически не носит! Кто бы это мог быть? - Мисс Вейр? – промолвил Генрих, и с поклоном обернулся. - Но как вы узнали, месье? – изумленно воскликнула девочка, присела в реверансе, и только потом по привычке смутилась. - Это всё тень! – пояснил он. - Что? - Наши тени следуют за нами и молчат, но иногда бывают весьма красноречивы! Эмма взглянула туда, куда указывал виконт, и почувствовала, как к щекам приливает краска – тени их были непозволительно близко друг от друга! Она тихо ахнула и шагнула в сторону, а Генрих так и не понял, чем вызван ее испуг, зато понял другое – у Эммы румянец как вишня! Точно такой же он видел лишь однажды у сестры итальянских мальчишек Луиджи и Ческо. Девушка была высока и бела, словно ее не касалось солнце! Сам Генрих сделался уже как цыганенок, а неаполитанская крестьянка оставалась алебастровым изваянием! Как знать, может это сказывалось действие сока лимона, уничтожающего всякий загар? Как бы там ни было, а на щеках девушки появлялся иногда такой темный горячий румянец, свойственный смуглым черноглазым итальянкам. Но вот у Эммы он откуда? Впрочем, у мисс Вейр очень милые карие глаза… Тут Генрих сообразил, что замечтался, и сам смутился – нельзя же так пристально смотреть на благородную леди! И воспитанному дворянину самому надлежит поддержать беседу, чтобы быть приятным даме, а не ждать, что красноречивой будет тень! - Мисс Вейр, ‒ сказал он. – Смею надеяться, что я не нарушил ваше уединение, в противном случае я немедленно… - Нет, месье д'Алли! – поспешней, чем следовало, произнесла Эмма и покраснела еще сильнее, но, все же припомнив, чему ее учили, сумела добавить: - Вы вольны быть здесь или где пожелаете, виконт. В этом доме чтут законы гостеприимства! Если бы Генрих только знал, чего стоила Эмме эта фраза! Но девочка понимала, что если виконт уйдет, второй раз у нее не хватит решимости подойти и заговорить с ним, да и времени больше не будет! Виконт же вскинул на нее ресницы – оказывается, старшая мисс Вейр способна высказаться вполне осмысленно, а не только выдавливать: «Да, месье д'Алли!» Он учтиво кивнул юной леди и промолвил: - Этот замок, мисс, построен очень удачно. У его подножия будто весь мир сошелся во всем многообразии картин природы – холмы, вон те поля, ручей и лес, а Блэквуд-Касл стоит на возвышении и господствует над этой землей. - Вы тоже заметили? - Как же не заметить? Вы, верно, очень любите эти места? - Больше всего на свете! – радостно откликнулась Эмма, и Генрих понял, что нашел правильную тему. - А у вас во Франции как? – спросила девочка. - Так же. Ну, почти! – улыбнулся виконт. – Представьте чуть всхолмленную равнину, и из земли вдруг поднимается огромный камень. Плоская скала. На ней и стоит замок… Эмма тут же вообразила белые стены, блистающие под солнцем, легкие башенки, возносящиеся до самых облаков, террасы с деревьями в кадках, лесенки и цветные стекла витражей – в каком еще жилище может обитать этот мальчик? - … Ему шестьсот лет, ‒ продолжал между тем Генрих, ‒ и он перестроен раза три, а то и четыре, и последний раз – перед свадьбой родителей. Так что замок и старый, и новый. Он называется Рошфор, а это и означает… - «Твердыня на скале»? Очень красиво! Генрих даже удивился: с кем это он сейчас болтает, неужели с Эммой? Да нет, с незнакомой девочкой, у которой такие теплые глаза и краска на щеках как вишня, и которая улыбается искренне, а не жеманно и не по обязанности! Как она сказала, «твердыня на скале»? Лучше бы и он сам не придумал! - Как поэтично, мисс Вейр! Я-то полагал, что мой дом – это просто каменная крепость – не более! Генрих усмехнулся, рассмеялась и Эмма, почувствовав себя намного свободнее, чем прежде – виконт говорил, не умствуя и не рисуясь, и – о, чудо! – смотрел на нее уже с интересом! - Месье д'Алли, скажите, как это – сочинять стихи? – бросилась в омут головой Эмма. - Э-эээ… ‒ оторопел Генрих. – По-разному. А зачем вам? - Так… ‒ пожала плечами девочка и с мимолетным ужасом подумала: «Вот и я кокетничаю не хуже Флор!» - Иногда очень просто, весело даже, а иногда… Виконт умолк, подбирая нужные слова. - А иногда бывает боль вот тут, повыше сердца? – спросила Эмма. - Да, именно. Однажды, мне тогда было лет семь, я переводил для королевы с итальянского, и за час получилось несколько страниц. Я был как в угаре, а потом думал, что умру… Но… Но вы почему знаете, мисс Вейр? – воскликнул вдруг Генрих. – Вы тоже… О, неужели вы тоже?! Прочитайте что-нибудь! - Я не знаю… Не могу. Вот… ‒ Эмма вытащила из кармана юбки свернутый трубочкой листочек и протянула ему. - Можно? Девочка пожала плечами, потом неуверенно кивнула, всё же соглашаясь. Виконт взял листок, развернул и пробежал глазами написанное. На лице его отразилось изумление, и он прочитал: Когда на землю ночь нисходит, молчалива, Тогда в полночной тьме ясней огонь души. Всё истинное в нас и в мире не крикливо, И лучшие стихи рождаются в тиши. - Но что это? Как?! – ахнул Генрих. Эмма молчала. - Это должно быть первым катреном сонета! Или последним! - Вы напишете его? - Нет! Его напишете вы, мисс Вейр! Что еще у вас есть? О, покажите мне! Эмма была даже немного напугана такой горячностью и взглянула на него с робостью, сжав руки перед собой. Но почему-то мысли ее в этот миг были совсем не о стихах! Она опять думала, что никогда прежде не видела таких волос, как у виконта! Вот у кузена Армана они черны, как вороново крыло, и лежат волнами, но у месье д'Алли они темные, вьются крупными завитками и отливают голубоватым блеском! В глазах мальчика еще таяли искры восторга, и взор его блистал точь-в-точь как сапфир, что на Троицу пожертвовала монастырю одна знатная дама. «До чего яркие глаза, им бы надо быть темнее! ‒ отметила Эмма. ‒ Да они и темнее при свечах, как лепестки барвинка или других синих цветов! И вот еще шрам какой приметный!..» Куда бы еще завлекли девочку подобные мысли, неизвестно, но виконт промолвил: - Простите, если я требую невозможного! Эмма словно очнулась. - Нет… ничего другого нет! - Как же так? - В монастыре подобное не дозволяется, только заданные уроки. Раз в месяц можно написать родителям, и по праздникам тоже, сверх утвержденного порядка, но письма запечатывает сама настоятельница. Еще можно помогать сестре-управляющей вести счета или переписывать рецепты травяных настоев для больных. Делается это ученицами по очереди, это вроде послушания. - Ох… ‒ вздохнул Генрих, подумал: «Это не монастырь, это тюрьма!», но ничего не сказал. - Таковы правила, сударь. Зато можно пользоваться библиотекой. Пожалуй, это было единственным преимуществом монастырской жизни – то, что называлось библиотекой у графа Вейра, более напоминало кладовку или чулан! - Да, я понимаю вас, мисс Вейр. С книгой никогда не бывает одиноко. - Вам знакомо это чувство, месье д'Алли? В Париже и при дворе вокруг вас всегда такое множество людей, все вас знают, и вы всех знаете! Это так замечательно! - Ну, как сказать! Иногда хочется убежать от всех. И я... я так и делаю, прячусь в кабинете королевы! – хмыкнул Генрих. – А ее величество берёт с меня за это штраф. - Ох, и дорого? - Да, изрядно! Уходя, я должен оставить там стихотворение или перевод. Эмма захихикала, удивившись изобретательности и остроумию французской королевы. - Королева Мария разбирается в литературе? - Как тонкий знаток и ценитель. Еще и в живописи, и в драгоценностях. - Ах! В рубинах и сапфирах? - Более всего – в жемчуге. У ее величества много-много жемчуга! - Да что вы? - Очень много! Он очень красивый, я видел! Никто при дворе не осмеливается носить свои жемчуга, потому что королева… - Разгневается? Генрих наморщил нос и прищурился. - Велит казнить? – ахнула мисс Вейр. - Нет, что вы! Просто попросит подарить его ей. Как же тут откажешь! Эмма прыснула, а Генрих посмотрел на девочку, и поразился перемене в ее внешности – беззаботное веселье делало ее удивительно привлекательной! Ей надо чаще быть веселой, это несомненно, сосредоточенность, а то и уныние, совсем не пристали ей, но для этого ее жизнь должна перемениться. Нужно бы уехать в Лондон, свести знакомства, закружиться в праздниках и прочих светских удовольствиях, да так, чтобы устать от них, а потом приехать на несколько недель отдохнуть здесь, в Блэквуде! И, главное: не вспоминать о монастыре! Но это возможно только в одном случае – в случае скорого замужества! Виконт понимал, что это вряд ли произойдет, и мисс Эмме особенно рассчитывать не на что: от этой грустной мысли ему захотелось тяжело вздохнуть, но он удержал улыбку, чтобы девочка тоже смеялась. В этот момент во дворе замка появилась старая нянька сестер де Вейр. - Мисс Эмма! – восклицала она, ковыляя на больных ногах. – Где же вы, мисс? Откликнитесь, юная госпожа! - Ах, это старая Нэн! - Ваша служанка? - Да. Мне нужно идти. Она совсем с ног сбилась, и теперь будет стонать и охать всю ночь! - Конечно же, мисс Вейр. Но… - Что, месье? - А вы… вы еще придете? Покажете мне окрестности замка, так, как их знаете вы? - Хорошо. Завтра в полдень! – весело кивнула Эмма. – Но сейчас мне нужно поспешить! - Позвольте проводить вас, мисс Вейр! – сказал ей вдогонку Генрих. Первым побуждением девочки было отказаться, но она вдруг передумала! - Благодарю, виконт! – Реверанс ее был вполне светским! Тут Генрих испытал секундное замешательство: как же подать даме руку без перчатки? И он сделал то, что до него делали сотни других кавалеров – обернул руку краем своего плаща! Чинно спускаясь по лестнице об руку с месье д'Алли, Эмма неожиданно почувствовала себя герцогиней! Ни она сама, ни виконт не знали, что в это самое время из окон жилого крыла замка за ними наблюдают как минимум двое…

jude: Рыба, восхитительно!

Рыба: jude! А я уж борща наварила, жду, когда в него тапкОВ накидают...

jude: Рыба, не дождетесь!

Рыба: jude! Вот прикопается кто-нибудь к тем самым монастырским порядкам, или к описанию замка Рошфор - и дождусь!

stella: Прикапываться не буду - просто не знаю. Мне очень понравилось. Дети на грани, когда просыпаются первые чувства. Очень тонко получилось.

Рыба: stella! Ох! Вздохнула с облегчением! А вот не будет виконту с Эммой скучно! И за это "на грани" получит же он от де Малена!

stella: Э, раньше времени не намекайте даже.

Рыба: stella ! Да я молчу, как Рыба...



полная версия страницы