Форум » Господин, который редко смеется » Бретонский принц. Плакун-трава » Ответить

Бретонский принц. Плакун-трава

Рыба: Название: Бретонский принц. Плакун-трава Автор: Рыба Фэндом: Дюма и Куртиль де Сандра Персонажи: виконт де Рошфор, Арман де Ла Фер, шевалье де Мален, семья шотландского лорда Эдварда Вейра, Огюстен, Гримо Жанр: ООС Размер: отрывок Статус: ЗАВЕРШЕН (09.07.2017 - 17.01.2018) Отказ: мэтрам и всем авторам Благодарность: Эжени, Jude и Стелле Краткое содержание: граф Рошфор отыскал родственника Армана, некого графа де Вейра, написал ему, тот пригласил своего новоявленного племянника к себе на каникулы, и юный де Ла Фер вместе с виконтом отправились в путешествие в Шотландию Примечание: поиски родни Армана де Ла Фер в Англии и Шотландии – дело неблагодарное. Пришлось предположить, что у АнгерранаVII де Куси были внуки мужского пола посредством замужества его младшей дочери Филиппы с графом де Вером (в другом написании – Фером, Вейром или Уиром). На самом деле брак этот был бездетным, и вскоре по этой причине был расторгнут.

Ответов - 227, стр: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 All

Рыба: *** Этот край не мог не вызвать отклик в душе Генриха: горы, поросшие лесом, как бока огромных животных, озера и дикие скалы, руины замков словно проступали сквозь тонкую грань, отделяющую реальный мир от мира древнего сказания. Ему казалось, что именно здесь могла родиться легенда об Авалоне, короле-рыцаре, деве озера и несчастной волшебнице Моргане. Лес уступал место пастбищам, а те вересковым пустошам, и они радовали глаз всеми оттенками сиреневого! Это были любимые цвета виконта, и небывалый ковер низкорослых растений, покрытых мельчайшими колокольчиками, примирял мальчика с этой землей. Правда, как оказалось, в этих пологих лиловых холмах недолго было и заблудиться! Он отъехал от дома всего на пол-лье, пришпорив коня и невзначай оторвавшись от остальных, от Армана, де Малена и грума лорда Эдварда, и вот теперь не знал, где они остались: облачная пелена в небе скрывала солнце, окрестности тонули в дымке, и определить направление не представлялось возможным! Оставалось положиться только на свое чутье, никогда не обманывавшее его, на чутье резвого маленького солового* конька, да быть готовым к выговору шевалье де Малена. Генрих уже хотел отпустить поводья, предоставив коню самому выбирать дорогу, и тут вспомнил, как лорд Эдвард с недоверием посмотрел на него, когда он заявил, что вполне сносно ездит верхом. Верно, по этой причине он и приказал оседлать для виконта это отменно красивое и вроде бы смирное животное, но зарекомендовавшее себя как способное на какую-нибудь коварную выходку. Конь знал только кнут и шпоры и был не для детской руки, и лорд Эдвард уже предвкушал, как хрупкий и изнеженный французик, не сумев даже сесть в седло, запросит пощады, но всё произошло совсем по-другому. Генрих понял эти ожидания радушного хозяина, но конем искренне восхитился, подошел к нему, приласкал, обнял за шею и прошептал в самое ухо: - Ты проказник, ведь правда, и подшутить надо мной затеял? Но я здесь гость, опозоришь меня, граф, конечно, посмеется, а ты потом невзначай колбасой станешь, вкусной такой, и твоя золотая шкура будет ковриком у порога! Ты лучшей участи достоин, гиппогриф, небесный скакун, Мотылек, Мотылек**… Смущенный подобным обращением, «гиппогриф» тихо слушал, а потом качнул головой и ткнулся в плечо мальчика. Кажется, взаимопонимание на первое время было достигнуто! Виконт сначала хотел было разыграть сценку и попросить подставить скамеечку, он даже огляделся, намереваясь подозвать конюха, но, встретив взгляд де Малена, решил, что это будет, наверное, слишком! Тогда он не без рисовки проделал любимый трюк – вскочил в седло, не коснувшись стремян! Шевалье де Мален надвинул шляпу на глаза и отвернулся, лицо лорда Эдварда вытянулось и стало каким-то совсем лошадиным, а Генрих, напустив на себя самый невинный вид, но всё также рисуясь, проехался кругом по двору! - Фанфарон! – кусая губы от смеха, прошипел Арман, когда тот поравнялся с ним. – Прекратите немедленно, а то дядю удар хватит! Генрих прекратил, пустив коня шагом, но всё же не преминул задрать нос, держа поводья одной рукой, а другую уперев в бедро. Потом, на прогулке, он перепробовал все аллюры и напоследок галоп. Хитрый жеребец сначала выжидал, потом всё же попытался проявить характер, заупрямившись и даже собираясь взбрыкнуть, но отведав кнута, в конце концов сдался и сделался послушен и кроток. Он легко унес вперед маленького всадника, и вот теперь оба они затерялись среди не имеющего границ пространства пасмурного дня! Мальчик не чувствовал беспокойства и, взлетев на вершину соседнего холма, увидел своих спутников. Помахав шляпой, он поехал к ним навстречу. Господин де Мален, разумеется, проворчал что-то себе под нос для порядка, но Генрих обезоруживающе улыбнулся, и шевалье замолчал, усмехаясь про себя: ведь недаром же и отец, наездник, какого поискать, да и он сам учили виконта обращению с лошадьми! Скоро впереди показались приземистые башни замка, и мальчики, взглянув друг на друга, пустились наперегонки. Жилище графа Вейра было подновлено и частью перестроено, но снаружи выглядело куда внушительнее, чем было в действительности. Жилые помещения занимали не самую большую его часть, и им с Арманом выделили две комнатки, выходящие в одну маленькую переднюю. Теснота была весьма ощутима, ведь в Париже у каждого были свои собственные покои! Оба камердинера мальчиков, Гримо с Огюстеном, ютились в крохотной каморке, а де Мален занимал неудобную и темноватую комнату напротив. Он, конечно, не сказал ни слова, поскольку сам не имел ничего, кроме своих обязанностей в доме Рошфора, но с лица его не сходила ироничная усмешка: спесь шотландского лорда, живущего как диковатый горец, веселила его! Генрих же тосковал по солнцу и хоть ему вообще никогда не было холодно, но сырость давала себя знать, а камины в замке, похоже, больше грели улицу, уничтожая при этом огромное количество дров. Словом, он чувствовал себя немного неуютно, привыкнув к комфортно обустроенному быту парижского особняка, изящной мебели, тонкому белью и красивой одежде, а вот Арман был здесь в своей стихии! _______________________________________________ * Соловый конь – золотистой масти с белой гривой ** Мотылек – имя волшебного коня феи Морганы

Рыба: *** Так шли дни за днями. Генриха, пожалуй, больше занимало всё вокруг, чем удручало, хоть поначалу трудно было привыкнуть к суровой природе, часто облачному небу, а то и моросящему дождю. И это середина лета! Но три дня назад, июль, наконец, решил вступить в свои права. Ветер утих, облака рассеялись, и от разогретой земли подымались волны тепла. Это было так замечательно, что виконт радовался, сам не зная чему! Правда, день начался с конфуза. Поутру он открыл глаза и вскрикнул от омерзения и ужаса – прямо над ним свисал с потолка довольно крупный паук! Первым на крик примчался почему-то Арман и увидел следующую картину: Генрих сидел на постели, вжавшись в стену, бледный, с расширившимися от испуга глазами, а перед ним крутился на паутинке маленький милый паучок! Зрелище было неподражаемое, виконт из-за этакого пустяка был едва ли не в столбняке, и Арман не выдержал, так и фыркнув от смеха. - Уберите это… ‒ чуть слышно выговорил Генрих. – Пожалуйста, уберите это! Подоспевший Огюстен схватил лучинку для растопки камина, подцепил ею паука, выкинул его за окно и счел за благо удалиться, потому что тоже побоялся проявить неуместную веселость – ведь что позволено юному господину де Ла Фер, не сойдет с рук племяннику графской кастелянши! Правда, и юный де Ла Фер смеяться всё-таки перестал – не хватало довести названого брата до слез, как случилось однажды в Париже. И из-за чего? Из-за большого долгоногого комара! После Генрих не разговаривал с ним неделю, это было ужасно, и хоть Арман до сих пор не понимал причин такой паники при виде ничтожной букашки, твари насекомой, но теперь, смягчившись душою, снисходил к его слабости: как бы там ни было, а виконт труслив не был! - Шарль-Сезар! – сказал он. – Знаете что? Погода чудесная, а мы с вами, помнится, давно собирались на озеро. Предупредить господина де Малена, чтобы он позаботился о лошадях? И, вообще, возьмем с собой корзину с едой. Как вы на это смотрите? Генрих, уже немного успокоившийся, смотрел на это положительно – провести день вместе с названым братом было бы совсем неплохо, да просто здо́рово, потому что он почти забыл, как это бывает. Он даже видел его не так часто, утром, за обедом, да перед отходом ко сну, ибо лорд Эдвард и юный де Ла Фер нашли друг друга: шотландский граф почти не отпускал племянника от себя, отводя душу в общении с ребенком, возможно, своим будущим наследником, ведь бог наказал его, лишив сыновей. От первого брака у него осталась взрослая замужняя дочь, сын умер, не дожив до пятнадцати лет, а от второй молодой жены были тоже две дочери, и появление на свет мальчика теперь уже, пожалуй, не предвиделось. О чем беседовали дядя и племянник, неизвестно, но в результате Арман сделался молчаливее и серьезнее, чем прежде. Но Генриху только так казалось – мальчик был просто поглощен этим новым знакомством, всем окружением и переменами в жизни. Как бы там ни было, но мысль о том, что у него есть родственники не по названию, а по крови, вселяла в него спокойствие и уверенность – он словно крепче стоял на ногах! Виконт же с неудовольствием думал, что все его труды пошли прахом, натура возобладала, и теперь вряд ли удастся заставить названого брата снова смеяться и откликаться на шутки. Сейчас, ради этого, он даже простил ему сцену с пауком и сказал: - Хорошо. Я согласен. Обрадованный Арман убежал собираться, а Генрих, вздохнув и нахмурившись, позвал камердинера. - Огюстен, скажите, вы желаете переменить хозяина? – прямо спросил он явившегося слугу. - Э-эээ… Нет, господин виконт! – ответил недоумевающий парень. - Вам при мне скучно живется? От такого вопроса Огюстен ощутил желание почесать в затылке – к чему клонит юный господин, было не совсем ясно, но то, что он обращался на «вы», уже наводило на размышления. - О, ваше сиятельство, нет! – поспешно ответил лакей, всё же догадываясь, в чем провинился, и за что виконт прогневался на него. - Ах, тогда, должно быть, слишком весело? – снова вопросил Генрих. Его ясный и холодный взгляд привел Огюстена в трепет, бедный малый побагровел от стыда и склонил голову. - Простите, сударь… - Что вы там лепечете? - Простите, ваше сиятельство! Такого никогда больше не повторится! - Не знаю, о чем вы, ‒ жестко ответил Генрих, гневно вздернув бровь, ‒ но в другой раз, во избежание недоразумений, просто предупредите, что вы у меня больше не служите. - Да, ваше сиятельство… ‒ обмирая от смущения, мялся бедняга, а виконт продолжил: - А сейчас подавай одеваться! Костюм для верховой езды, тот, серый, и сапоги. И пару полотенец, и для шевалье де Малена тоже, мы едем на озеро. Завтракать не буду, еду возьмем с собой. Покорно кивнув, возрадовавшись, что виконт больше не говорит ему «вы», и, не осмелившись высказаться о необходимости завтрака, Огюстен немедленно отправился исполнять приказание.

jude: Какой виконт суровый господин! Как сейчас помню: мне лет десять, ложусь спать, а на потолке, прямо над кроватью сидит паук. И немаленький. Думаю, свалится на меня ночью, гадость такая. А когда проснулась утром, его уже не было. А почему Генрих боится насекомых?

Рыба: Да уж, виконт Огюстену спуску не давал! И не отругает вроде, и не прибьет, а страшно! Пауки, он такие, по потолкам лазают, тенёта плетут, и вниз спускаются. К письмам это. А Генрих еще и мышей не жалует. А насекомые - гадость!!! Увеличьте мысленно стрекозу или толстого ночного мотылька в десять раз - жуть, монстры!

jude: Рыба, начальник тайной полиции, дрожащий при виде мыши! Впрочем, я его понимаю - сама мышей терпеть не могу. "Цыганенок"-то даже ребенком ни мышей, ни прочей живности не боялся. Зато боялся врачей. Он от этих коновалов в детстве здорово натерпелся.

Рыба: Вот в том и юмор, что начальник тайной полиции... Они на пару с Мари-Эме оба такие были. Кузены, всё-таки! Она однажды умоляла его не отправлять ее в тюрьму, потому что там мыши. Ну, и Рошфор пожалел ее.

Рыба: *** Солнце пригревало вполне ощутимо. Шевалье де Мален только прикусил ус, когда виконт полез в озеро, но ничего не сказал и подумал: «Дорвался! Ну, да пусть его!» В конце концов Генрих наплавался до синевы на губах, и теперь грелся, сидя на камне. Камень был горячий, солнце припекало спину, казалось, его лучи пронизывают тело насквозь, и это было так восхитительно, что мальчик улыбался и жмурился от удовольствия! А ещё от того, что Огюстен со своими вечными причитаниями вроде «что скажет ваш батюшка, когда узнает», сейчас помалкивал и сидел тихо! Всё бы ничего, но Огюстен был прав: как на беду у белокожего и голубоглазого виконта загар был, как у цыгана! Генрих подумал, что завтра спина будет черной, но ведь это будет завтра, да и никто не увидит, отец не скажет, приподняв бровь: - Бретонский… рыбак? Да, видать подменили дитя в колыбели! – а мать, огорчившись, не промолвит: - Вы забываете свое естество и предназначение, Heinrich, это есть неумно. И это есть безответственно, не так ли? Он принимал иронию отца и был согласен с матерью, но солнце любил, да и чувствовал, что оно ему просто необходимо, хоть объяснить причину своего пристрастия не мог. Может, это со времени его поездки с дядей в Италию? …Первым впечатлением от Неаполя было ощущение легкости во всем теле и в руках, словно можно взять и взлететь, подняться в золотой послеполуденный воздух! А ведь дядя увез его из Парижа затравленным, безучастным ко всему, полуживым! Виконт сразу и без оглядки влюбился в эту сухую горячую землю, веселое цветение садов, апельсиновые и оливковые рощи, зреющий прозрачный виноград, темные веретена кипарисов, яркую воду неглубокой бухты, и вездесущее, все наполняющее собой солнце! Оно плескалось в воде, дробилось в струях фонтана, накаляло камни и пухлую белесую дорожную пыль, по которой он с восторгом ступал босиком, оно было в сладком соке плодов и даже во вкусе свежих лепешек с чесноком и маслом! Генрих пользовался небывалой прежде свободой, один уходил из сада при доме, спускался по старой, с выщербленными ступенями, лестнице к морю и садился на нижней площадке. Здесь-то его впервые и подстерегли местные дети. Сначала они несколько дней подряд тайком подглядывали за ним из-за кустов и перешептывались, но наконец осмелев, как-то окружили стайкой и беззастенчиво рассматривали, словно заморское диво, даже норовили невзначай потрогать! Ведь у него всё было не как у них – бледные, не тронутые загаром щеки, почему-то не карие, а прозрачно-синие глаза, красивая одежда как у взрослого синьора, белые тонкие чулки, маленькие ладные башмачки. Он поднялся и невольно шагнул назад, но убежать не позволила гордость, да и на рожицах ребятишек не было злобы, лишь любопытство! А самый маленький, тот, что еще бегал в одной рубашонке, и, следовательно, самый любопытный, вынув пальцы изо рта, в святой своей простоте наивно высказал то, что накануне услышал в деревне: - А правда, что ты принц? И приехал сюда умирать? За что тут же и получил подзатыльник от своего старшего товарища! Генрих сначала оторопел, а потом прищурился и надменно изрек: «Правда, но лишь наполовину!» Мальчики вряд ли как следует поняли его, но гордо вздернутый подбородок виконта говорил сам за себя. - А как тебя зовут? – не унялся малыш. - Энрико, ‒ снизошел до него виконт. - А ты драться умеешь? – на всякий случай приготовившись удрать, снова спросил мальчуган, прежде чем парнишка постарше успел одёрнуть его: - Да помолчи же ты, Ческо! Впрочем, мгновение спустя и он не удержался от вопроса: - А приезжий князь – твой отец, да? Гм!.. эти дети хотели узнать о нем всё, и сразу! Генрих усмехнулся и прикусил губу, а потом всё-таки улыбнулся. Глядя на него улыбнулся и старший мальчик, а малыш задрав голову смотрел то на того, то на другого, нахмурился, и в раздумье опять засунул пальцы в рот. Маленький Франческо, его брат Луиджи, Вито, Микеле, Джованни, Пе́ппе, Тано… Скоро как-то так получилось, что все эти малолетние разбойники стали слушаться его, хоть он был мал, тщедушен и совсем, ну, совсем не умел драться! В какие-то пару недель Генрих усвоил простонародный неаполитанский диалект, манеру говорить и жестикулировать, но при необходимости легко переходил на итальянский. С раннего утра он покидал богатую виллу и пропадал с мальчишками, носился с ними по берегу, смотрел, как вытаскивают лодки, полные серебристой бьющейся рыбы, научился плавать и лазил по деревьям, освобождая их от излишков урожая, отчего Огюстен, сам еще почти подросток, зажмуривался от страха, издалека наблюдая за этаким безобразием! А юный господин так же издалека хмурил брови и тихонько показывал ему кулак, запрещая подходить ближе, чем на пятьдесят шагов! «И чего только не набралось дитя у этих оборванцев! ‒ тяжело вздыхая, думал бедный паренек. – Святые угодники! Как же дома было хорошо и тихо!» Марийак про себя радовался такому положению вещей и смотрел сквозь пальцы на частенько ободранные локти и ссадины на коленках Генриха. Он справедливо полагал, что мальчику до́лжно расти на приволье, а не под стеклом оранжереи или в пыли библиотек, постигая жизнь такой, какова она есть. И еще князь просто купался в любви своего крестника! Кажется, виконт чувствовал это и понимал дядю без слов, но по вечерам снова становился маленьким дворянином, и здесь продолжая прилежно заниматься с учителями ‒ в своем намерении дать «драгоценному племяннику» блестящее образование крестный всегда был последователен и непреклонен! И к прочим учителям прибавился учитель фехтования… А отец, более чем полгода спустя неожиданно приехавший за сыном, чуть не поссорился с господином Марийаком – в черномазом, с выгоревшими кудряшками, сорванце, верховодившим шайкой деревенских ребятишек и теперь даже одетом как они, виконта узнать было трудно! …Он столкнулся с отцом всё на той же лестнице, когда мчался сломя голову вверх по ступенькам с пригоршней орехов в соломенной шляпе, боясь опоздать к обеду, ведь нужно было еще успеть умыться и переодеться! Граф, кажется, был чем-то рассержен, когда Генрих врезался в него, потому что крепко ухватив сына за локоть, он воскликнул: - Куда летишь, чертенок! Гонятся за тобой, что ли? Орехи, как воробьи из гнезда, выпорхнули из шляпы, рассыпались по неровным каменным ступеням и запрыгали вниз. - Тысяча извинений, синьор! – еще не переведя дух и провожая глазами свою добычу, выпалил виконт, а граф только теперь разглядел, кто перед ним! Такого выражения на лице отца Генрих никогда больше не видел! Потом Рошфор еще долго пенял дорогому другу Марийаку за его легкомыслие в таком важном деле, как воспитание молодого человека благородного звания, и за неподобающий вид виконта, но не мог не признать, что сын заметно подрос, окреп и поздоровел, снова сделался живым и веселым, перестал без конца кашлять и задыхаться, и только это примирило отца с князем… Очарованный этими воспоминаниями, мальчик смотрел в летнее небо и улыбался.

jude: Ой, Рыба, какой "вкусный" текст! И какие роскошные картины Неаполя! - Вы забывай свое естество и предназначение, Heinrich, это есть неумно. И это есть безответственно, не так ли? Мадам де Рошфор, на самом деле, говорила с таким сильным акцентом?

Рыба: jude ! А лепешек с чесноком и маслом не захотелось? Картины такие оттого, что уже опять солнца хочется. Графиня говорила с акцентом, потом это сгладилось. Может стоит фразу переделать?

jude: Рыба, захотелось! Еще как захотелось! Рыба пишет: Может стоит фразу переделать? Я ни в коем случае не хотела вмешиваться в авторский текст. Просто, мне показалось, что это "Вы забывай" странно звучит в устах графини. У нее явно были хорошие учителя. У мадам могло быть плохое произношение, но французскую грамматику она должна была бы знать.

Рыба: Я подумаю, что тут можно придумать. (Во, масло масленое!) В других текстах (про китайскую вазу), тоже что-то похожее. С одной стороны, хочется и эту особенность речи показать, а с другой - легко палку перегнуть.

jude: Рыба, может что-то вроде этого: Он праф, – сказал швейцарец, – гусини шир ошень фкусно с фареньем. Швейцарец строит фразы правильно, а произношение хромает.

Рыба: Ох, как подумаю про гусиный жир с вареньем… И никакой грамматики не надо! Исправила!!!

Рыба: *** Арман, в отличие от Генриха, расположился в тени, правда, сбросив камзол, но и тут маленький граф был занят делом – он, кажется, что-то записывал карандашом в прихваченной с собой тонкой тетради. Иногда он поднимал взгляд на названого брата, едва заметно качал головой, и снова погружался в свое занятие. Наконец терпение его иссякло, и он позвал: - Шарль-Сезар! - Да, сударь? – откликнулся виконт, оторвавшись от грез об Италии. - Вы там не испеклись живьем, как грешник в аду на раскаленной сковородке? - На сковородке?! Ад устроен вроде кухни на постоялом дворе? Откуда такие сведения? - Мессир Алигьери весьма подробно описывает все мучения заблудших душ! - Что-то я не припомню, где у него там говорится про сковородку? Вот про ледяное озеро… - Вот-вот, озеро и правда ледяное! – хмыкнул маленький граф. – А теперь вы, вынырнув оттуда, рискуете поджариться дочерна! - Вы бы лучше ко мне присоединились, чем черкать в тетрадке! Что у вас там опять, латинские глаголы? Вот скука! «Скука? ‒ весело подумал Арман. – Ах, лжец!» - Нет, испанские идиомы! – насмешливо промолвил он. - Да ну? Какие же? - «Estar fogueado» и «а la pura penca»**, - с видимым удовольствием выговорил Арман: он почему-то не сомневался, что виконт оценит остроту и не обидится, иначе бы он ни за что не осмелился на такую вольность! И, кажется, всё получилось как нельзя лучше: Генрих сначала так и замер, а потом даже подскочил на своем камне. - Ох, Шарль-Сезар! Вы хоть прикройтесь, что ли! Вы как ветхозаветный Адам! – смутился маленький граф, глядя на названого брата, теперь стоящего на коленях. - Надо же, скромник какой выискался со своими испанскими непристойностями! – фыркнул тот, снова усаживаясь, как прежде. – Ну, раз я как Адам до грехопадения, значит, я пребываю в раю, а вы это всё говорите из зависти! - Из какой еще зависти? А вдруг кто придет сюда? И вам самому же будет неловко! - Вот беда! Господин де Мален предупредит, а я прыгну в воду! – ничуть не предполагая какой-то там эфемерной неловкости, ответил Генрих. Арман взглянул в сторону де Малена – тот, выкупавшись и обмотавшись полотенцем, тоже сидел на солнышке чуть поодаль и выглядел примерно так же, как виконт! Вряд ли он мог о чем-нибудь предупредить мальчиков, ну, разве что тоже прыгнуть в воду! Маленький граф пожал плечами и в том же духе изрек: - Ну конечно! Вы ведь всегда и везде сomo pez en el agua!*** Генрих даже удивился. «Ну, Арман, как же вы заговорили! ‒ подумал он. – Хорошо же, месть моя вас не минует! За всё посчитаюсь с вами, и за огонь, и за воду! Что бы такое придумать, ужа, что ли, показать или головастиков? Кое у кого весьма натянутые отношения с земными и водяными гадами!» И тут его осенило: «Ну, нет, любезный граф, я сделаю лучше: вы у меня сами в озеро нырнете! Нагишом, ха!» Генрих, еще в детстве, наблюдая за неаполитанскими мальчишками, усвоил одну нехитрую вещь: хочешь заставить соперника сделать что-то, нужное тебе – заставь его желать того же! И еще есть совершенно замечательное слово «слабо́»! Он повел бровью и равнодушно произнес: - Я всё забываю, что вы с водой не особенно дружны, простите. - То есть? – удивился и даже слегка возмутился Арман, а виконт возрадовался: названый брат, как та самая рыба, сходу подделся на крючок, а скоро и совсем проглотит наживку, и тогда… - То есть, в других телесных упражнениях вы преуспели больше, чем в плаванье, ‒ пояснил он. – Наездник из вас вышел хороший, и фехтовальщик, да и танцор тоже, как вы ни сопротивлялись… - Что за вздор? - Я ошибаюсь? Возможно. А что до плаванья, так просто у вас не было должной практики. - Говорите за себя! – вздернул подбородок Арман. – Вы забыли, что ли, как мы плавали прошлым летом, и как я два раза посрамил вас? - Посрамили меня? Когда это? Не припомню! - У вас же отличная память! - Конечно. И по причине моей хорошей памяти, если я говорю «не припомню», значит, так оно и есть! - Вы доказательств желаете? Генрих пожал плечами. - На что мне доказательства? - А, вот вы уже и увиливаете! - Неправда! - Правда! Я плаваю ничуть не хуже вас, а вы просто боитесь признать это! Генрих только улыбнулся. - Смейтесь, если хотите! Смотрите, вот до того островка около пятидесяти туазов****, не так ли? - Полагаю, что меньше. Но что с того? - А то, что я доплыву туда, пока вы еще будете барахтаться где-то посередине! - Ха! Доплывете! – не поверил Генрих, и не поверил весьма искусно. – Да вам и в воду-то войти слабо́! - Что?! – такого слова Арман не слыхивал, но смысл его всё же угадывал! – Это что же означает? - Только то, что вы и четверти расстояния не осилите, как вам померещится, что русалки щекочут вас, хватают за пятки и тащат на дно! Вот я и говорю ‒ слабо́! – сказал виконт, оглядел названого брата и добавил: ‒ Здешние русалки весьма игривы! - Вы мне не верите? - Нет. - Ну, сами напросились! Генрих так ликовал от своей удачной проделки, что его просто распирало, он даже боялся выдать себя и изо всех сил сохранял серьезность. Арман же подозвал Гримо, и тот помогал ему раздеваться – маленький граф и впрямь собирался переплыть пол-озера! - О-обманет! – провещился вдруг Гримо, почему-то опять заикаясь и склонив набок голову. – Не-е-пременно! - Что? Как ты смеешь?! Не твое дело! – нахмурил брови Арман. Он, конечно, подозревал, что Генрих готовит какой-нибудь подвох, но не знал, какой, и крикнул виконту: - Эй, сударь? Откуда начнем заплыв? И запрыгал на одной ноге, стаскивая чулок и мешая своему лакею, так ему не терпелось поскорее вступить в единоборство с названым братом! - Да мне все равно! Бегите вон к тому мысу, так ближе будет. Готов дать вам фору. - Мне фору!? Еще чего! Там у вашего камня глубоко? - С головой скрывает. - Вот и прекрасно! Оттуда и прыгнем! Арман, наконец разоблачившийся, но всё же оставшейся в исподнем, перебрался на камень к Генриху. Тот смотрел на него с нескрываемым недоумением. - Что такое? – оглядел себя маленький граф. - Да уж и штаны снимайте! - Зачем? - Затем, что сушиться всё равно без штанов придется, и переодеться сразу будет не во что! Признавая резонность такого замечания, Арман нахмурился, вздохнул и пробурчал: - Отвернитесь! Виконт поднял глаза к небу. - Да не смотрю я, не стесняйтесь! - Я не стесняюсь! - Ага, я так и подумал! – сказал он, всё же взглянув на названого брата, когда тот повернулся к нему спиной. «М-да! ‒ мелькнула мысль. ‒ И почему про меня говорят «кожа да кости», когда вот тут все рёбра наперечёт!» - Ну, вы готовы? – нетерпеливо спросил Генрих. - Готов! - Прыгаем на счет «три»! Раз! Два! Три! – скомандовал он и… только сделал вид, что прыгает! Арман же красиво вошел в воду и быстро поплыл к островку. Через минуту ему показалось, что что-то тут неладно, он обернулся и увидел, что Генрих с самым насмешливым видом сидит, где сидел, и болтает ногой, поднимая тучу брызг! Понимая, что названый брат опять перехитрил его, он в сердцах шлепнул ладонью по воде и рассмеялся – как виконту удавалось проделывать с ним такие шутки? Ведь вроде бы всё понятно, но он просто вёлся на них, и всё! - Шарль-Сезар!!! ‒ разнесся над тихой поверхностью озера его притворно-негодующий возглас. - Что такое?! – хихикал тот. – Никак вы тоже сomo pez en el agua? Голая и мокрая? Не забывайте, por la boca muere el pez!***** - Шарль-Сезар, ну, держитесь! – воскликнул он и поплыл обратно. Потом они брызгались и плескались, как маленькие, Арман всё же стащил названого брата за ногу в воду, и тот с воплем плюхнулся рядом с ним. Веселье вышло отменное, г-н де Мален, уже не скрываясь, смеялся, глядя на бултыхающихся в воде мальчиков, но, наконец, велел им вылезать. - Господин граф! Господин виконт! Довольно, юные господа! Согрейтесь и оденьтесь, сейчас перекусим, и домой собираться пора! Пока Арман приводил себя в порядок, Генрих подобрал его небрежно брошенную тетрадь и, любопытствуя, перевернул несколько страниц. В тетради были вовсе не испанские пословицы, и даже не латинские глаголы – там был рисунок: посреди водной глади на скале сидел маленький ангел и сушил полурасправленные крылья. Сходство было несомненным, и Генрих даже поразился, когда это Арман успел научиться так рисовать? Он и сам преуспел в этом искусстве, но у названого брата просто талант – всего несколько штрихов и линий, а как верно передана поза и движение! Только вот небожитель, как бы это сказать… был немного не одет! Тут виконт не утерпел, огляделся, не видит ли кто, взял карандаш, и у ангела появились маленькие аккуратные рожки и задорно изогнутый длинный хвост! Теперь картина была такова: незадачливый дьяволенок сверзился откуда-то, не достигнув запретных высот, и с него ручьями текла вода! Вернув тетрадь на место, Генрих как ни в чем не бывало подошел к де Малену, интересуясь содержимым большой корзины – после купания в холодной воде он наконец-то чувствовал голод! Гримо с Огюстеном уже расставили блюда на покрывале, и вся компания принялась за еду. Обоим лакеям досталось полцыпленка, и они тоже уселись неподалеку, чтобы не мешать господам, но быть наготове, если вдруг возникнет надобность в их услугах. Покончив с импровизированным то ли поздним завтраком, то ли слишком ранним обедом, все начали собираться в замок, тем более что в небе уже угадывалась дымка, и появились облака в виде перьев и легких волокнистых прядей – по всей вероятности, хорошая погода должна была вот-вот смениться очередным ненастьем! И в самом деле, не прошло и двенадцати часов, как в окна забарабанил дождь! __________________________________________ ** еstar fogueado (исп.) ‒ быть прожженным, пройти сквозь огонь и воду, (букв.: «быть прокалённым в огне»); а la pura penca (исп.) ‒ в чем мать родила (букв.: «быть как чистый лист») *** сomo pez en el agua (исп.) – как рыба в воде **** туаз – французская мера длины, 2 метра; 50 туазов – 100 метров ***** por la boca muere el pez (исп.) – рыба умирает, открывая рот (т.е. сказав лишнее)

jude: Рыба, вот бесенок!

Рыба: Не то слово! Но и второй-то от него не отстает!

Рыба: *** Вечером Генрих, сняв камзол, стараясь держаться прямо, не шевелиться и ни к чему не прислоняться, сидел у камина – время от времени его пробирал озноб, спина горела, и прикосновение тонкой ткани сорочки было как прикосновение монашеской власяницы! Арман даже поморщился, когда увидел это. - Что же вы наделали! А ведь я говорил вам! И что теперь? – промолвил он, и вдруг ахнул, уставившись на него: - Шарль-Сезар! У вас… веснушки! Ох, мелкие и темные, как маковое зерно! - Подумаешь! – отвечал тот, почесав нос и всё же смутившись: веснушки проявлялись иногда от солнца, но так же быстро и исчезали, однако не приличествовали его происхождению – он их стыдился! ‒ До утра пройдет, только и всего! Армана, по-видимому, веснушки названого брата тоже смущали, потому что с ними виконт выглядел веселее, но проще – не изящным дворянином, не юным Рошфором, а кем-то незнакомым, и это маленькому графу не нравилось, решительно не нравилось! Он вдруг понял, почему Генрих всегда уделял внимание своей одежде и внешности: оказывается, не из тщеславия, зачем бы ему это, а совсем из других соображений – стоит забросить себя, и ты утратишь самую свою суть, унизишься, нанесешь урон своему достоинству! Таким тонкостям Арману не у кого было научиться, он впитывал это знание, как губка, и хоть он никогда не стал бы непочтительно думать о виконте, уважая его как друга и как старшего, но сейчас совсем не был согласен с его легкомысленным заявлением! - До утра пройдет, говорите?! – удивленно вымолвил он. ‒ Хорошо, если так! Спина у вас как огонь, через рубашку просвечивает! Вы же ни на минуту не уснёте! Сидите тут, я сейчас! – И с этими словами Арман выскользнул из комнаты. Через десять минут он привел старшую горничную графини, та всплеснула руками, потом послала Огюстена на кухню за молочной сывороткой и объяснила ему, что надо делать в таких случаях. До утра, в самом деле, все прошло, кроме дождя – он то лил, то переставал, и тогда в воздухе висела тонкая водяная пыль. Серенький рассвет не обещал хорошего дня, и мальчики только посмеялись над вчерашним нарисованным чертенком, свалившимся в озеро. Арман, когда увидел «исправленный» рисунок, тихонько вздохнул: - Шарль-Сезар, зачем же вы обошлись с ним так сурово? - Вы же за правду во всём, какова бы она ни была! - Я пытался понять, почему Жаннета и другая прислуга называет вас «ангел», и кажется, понял, а вы… - А я открыл вам свою подлинную суть? – улыбался Генрих. - Вы беспощадны! - Но только к себе! – оправдывался тот. - Не знаю, который мне нравится больше, тот, что был, или этот? – задумался маленький граф. - Тогда всё просто. Дайте-ка карандаш! Недоумевая, Арман сходил за карандашом. Генрих чуть помедлил и несколькими уверенными штрихами закончил рисунок. Теперь чертенок смотрелся в озеро, а его зыбкая поверхность неожиданно отражала совсем иное – жителя заоблачных высот во всём сиянии небесной славы! - О, Шарль-Сезар! – только и выговорил маленький граф. – Как хорошо, но как печально! - Почему? - Потому что этой мечте никогда не суждено исполниться! Природу не изменить! - Арман, даже если и так, но ведь должна же оставаться надежда! И цель… Иначе и жить не стоит! - Сударь, позвольте, я возьму это и пойду к себе? – поднял на него глаза маленький граф: вот что́ привлекало его в названом брате более всего, более веселости и остроумия, так это что-то трудноопределимое, какая-то глубина, что ли? А в нём самом зияла бездна, что Генрих утверждал неоднократно, только вкладывал в это слово иной смысл. И здесь он ошибался… - Ну, конечно же, только не размышляйте о смысле жизни, всё равно толку не будет! И поскольку природу не изменить, – хмыкнул виконт, – просто повосхищайтесь… вот хоть тучами и дождем! - Хорошо, я попробую! – машинально ответил ему Арман и удалился.

jude: Рыба, Как же Вы красиво пишете! А Генриха мне еще в прошлой главе хотелось отругать за то, что сидит на солнце. Так и знала, что обгорит! Солнце - штука полезная, но в разумных пределах.

Рыба: Так стараюсь очень! А солнце ему нипочем. Он тоже "цыганенок" в этом смысле, особенно после Италии. Вот нарисовал бы кто-нибудь чертенка на камне и его отражение в озере, сама-то я не могу.

Grand-mere: Рыба, с рисунком и его отражением - отличный ход! Стелла, Вам и карандаш в руки, а?..

Рыба: *** Генрих не видел названого брата до обеда, а потом и до вечера, потому что он вдруг опять понадобился дяде. Виконт даже нахмурился, присев у окна. Неровные стекла пропускали свет, и только – как следует разглядеть туманные дали сквозь них было невозможно. Он распахнул окно, но в комнату тотчас ворвался сырой воздух, клочья тумана и мелкие брызги. Генрих наморщил нос, крепко захлопнул разбухшие створки, вздохнул и взялся за книгу. Назавтра повторилось то же, и мальчик готов был утратить свою обычную веселость и загрустить совсем, если бы не приглашение к госпоже графине. Миледи сидела за рукоделием, Генрих помогал ей разбирать мотки шелковых нитей по оттенкам и при этом так живо рассказывал о Париже, праздниках в Сен-Жермене, о королеве Марии и придворной жизни, что ей показалось, будто она сама была свидетелем этих событий! Хоть какое-то развлечение в этой убогой стране, сырой, холодной и такой далекой от всех удовольствий светского общества! Леди Элинор, конечно же, нашла, что юный виконт д'Алли очень мил, да еще теперь было с кем поговорить по-французски! Не всё же беседовать со своей старой горничной-француженкой! Миледи пришелся по сердцу легкий характер мальчика, и отныне Генрих, если не выезжал с де Маленом на верховую прогулку, то пропадал на женской половине: комнаты графини, в противоположность другим помещениям замка, были уютны и со вкусом обставлены, а гобелены и драпировки, привезенные ею в качестве приданого, роскошны. Прошло совсем немного времени, и миледи вдруг обнаружила, что мальчик играет на лютне и прелестно поет, обладая не слишком сильным, но мягким и глубоким голосом, а еще умеет сочинять стихи и чудесно рисует! Да еще и смотрит на нее восхищенными глазами! Какой женщине не польстит такое откровенное обожание, пусть ее поклоннику всего двенадцать лет! Леди Элинор, благодаря своему ирландскому происхождению, от природы была наделена совершенно необыкновенной внешностью – совсем светлые, чуть рыжеватые волосы лежали волнами, розовая кожа светилась, как заря, а янтарные глаза умели улыбаться! Генрих был очарован прекрасной хозяйкой Блэквуд-Касла, но понял, что пропал, когда увидел ее младшую дочь...

jude: На самом интересном месте оборвали...

Рыба: Хе-хе-хе! Вот терпите теперь до следующей недели!

Рыба: *** Это случилось, когда обе дочери графини приехали домой из монастыря. Тринадцатилетняя Эмма, худая, немного неловкая, более похожая на отца, чем на мать, очарованно застыла перед виконтом, но тут же опустила глаза, чтобы не выдать смятения, и даже не ответила на его поклон. Сам он вряд ли заметил эту неучтивость, потому что смотрел на её сестру! Вот так всегда и бывает! Все смотрят только на нее, на это несносное надменное создание! В это самое время надменное создание по имени Патриция-Флоранс с длинными косами темной меди взглянуло на Генриха, оглядело с головы до ног… и отвернулось! А он забыл всё на свете, даже свою кузину, хорошенькую Мари-Эме, совсем потеряв покой. С этого дня ему стало казаться, что он только и жил для того, чтобы встретить эту девочку, а гордая кокетка со снисходительной усмешкой принимала его знаки внимания – учтивый поклон, галантно поданную руку, а еще чаще букеты цветов, собранные в окрестных полях. Впрочем, опыт вращения в свете не позволял ему вовсе не замечать Эмму – для неё у него находилось и слово привета, и второй букет! Графиня из-за этого тихонько подшучивала над виконтом, он заливался румянцем, однако, остроумия не терял, и миледи вдруг подумала, что лучшей партии для Флор не найти: представитель знаменитой фамилии, богатый наследник, родственник французского короля и любимец королевы Марии, он стал бы зятем, какого только можно пожелать, и дал бы жене возможность блистать при дворе! Выбраться из этого шотландского захолустья для младшей дочери провинциального лорда было бы невероятной удачей, к тому же мальчик хорош собой и обладает добрым нравом, что само по себе чрезвычайная редкость! О, какая это головокружительная мечта – выгодно пристроить дочь и самой поселиться в Париже! Не станет же юный виконт возражать против переезда во Францию собственной тещи? Леди Элинор не удержалась и неосторожно высказала свои соображения супругу. Оказалось, что у него тоже есть мысли на этот счет: младшую дочь он предназначил бы Арману. Отдавать среднюю в монастырь, выделив ей часть наследства для вклада, лорд Эдвард по скупости не слишком торопился, но понимал, что из-за слабого здоровья и неприметной внешности Эмму вряд ли удастся выдать замуж. А по возрасту она уже невеста! Так вот ее можно посватать хоть за виконта! «Хоть за виконта!» Каково? От такой дикой мысли графиня пожала плечами: де Куси ничуть не ниже по происхождению, чем Роганы, а то и выше, но надо понимать, что родственники виконта слишком горды, чтобы помыслить о браке внука и племянника с невзрачной шотландской девицей без приданого! Миледи объявила, что муж лелеет несбыточные мечты, что мальчик явно испытывает склонность к Флор, так стоит ли вмешиваться в так удачно складывающиеся отношения? О сватовстве и думать нечего, граф Рошфор не даст согласия, ведь Арман – его воспитанник, а Генрих – наследник, и, должно быть, будущее детей давно устроено. Другое дело, если виконт сам попросит отца о помолвке, ведь, говорят, граф ни в чем не отказывает сыну. И, кстати говоря, вообще неясно, кем господин и супруг надеется видеть маленького Ла Фера – приемным сыном или, всё-таки, зятем? И ведь между детьми есть разница в возрасте, пусть небольшая, но дочь их старше! Лорд Эдвард задумался, но ничего не сказал, видимо не зная ответа. Леди Элинор снова пожала плечами, и больше с мужем на эту тему не заговаривала.

jude: Рыба, помогите разобраться с социальным статусом де Веров. Мне они в этой главе почему-то напомнают джентри, а не шотландских лордов. Шотландцы и ирландцы - это британские гасконцы. Пусть замок похож на лисиную нору, пусть мясо семья видит только по праздникам, зато гонору - будто в родстве с самим королем Артуром. Шотландец не назовет себя провинциальным дворянином, а свою землю - захолустьем. Это его вотчина, где он царь и бог, и Лондон ему - не указ. Сэр Эдвард принадлежит к какому-нибудь клану? И какое положение занимет в иерархии?

Рыба: Де Вейр должен принадлежать с главной ветви клана, Вейрам из Блэквуда. Это его супруге страстно хочется жить в столице, при дворе, желательно, при французском. Это ее мнение о вотчине мужа, в своей семье она привыкла к достатку, даже роскоши, а в замужестве ее надежды не оправдались - лорд оказался скучен, не молод, не слишком быстр умом и не так богат, как представлялось. И сыновей у них нет. Так что ничего крамольного в том, чтобы думать о замужестве дочерей и мечтать выбраться из "захолустья" хоть куда-нибудь.

Рыба: *** Не подозревая об этих матримониальных планах, виконт был совершенно счастлив. Арман пару раз заставал его над листом бумаги с карандашом в руках, и хоть тот не хотел показывать своей работы, выяснилось, что это портрет Флор. Сначала Арман ахнул от восторга, но потом переменил свое мнение и сказал: - Сходство схвачено верно, и видно мастерство, но этот портрет передает лишь ваше любование моделью, правды в нем мало! - Почему? – огорчился Генрих. – Ведь вы же сами только что сказали, что сходство есть. - Да, и несомненное, но это идеальный образ святой или прекрасной дамы из легенды. В ее улыбке и взгляде столько тепла и души… Вашей души, не её! - Должно быть, так, ведь вы знаток. И вечный поборник истины. Портрет не удался, - печально сказал виконт, и совсем собрался бросить бумагу в камин, но названый брат перехватил его руку. - Да вы что! - Вы же сами раскритиковали и портрет, и художника! - Я погорячился! Дайте сюда! – воскликнул Арман, отбирая листок у Генриха и пряча его среди своих тетрадей. – Такая тонкая работа, такая чистота линий и выразительность рисунка! Стоит взять это за образец! - Может, лучше порвать его? - Нет, я сохраню его для истории! - Какой еще истории? - Истории ваших увлечений! – поддел названого брата Арман. - Делайте, как хотите. - Не смейте обижаться! - И не думал даже! Нельзя быть успешным во всём, ‒ вздохнул Генрих. – Должно быть, рисование – это не моё! - Ваше, ваше, но вы… Как же это сказать? Ваш взор пристрастен, и только! - Где это вы слов таких набрались? – удивился виконт. – Прекрасная любовь! Мой взор пристрастен! Я очарован вами, ослеплен! ‒ с излишним пафосом и уморительными ужимками ярмарочного актера произнес он. ‒ Вычитали в рыцарских романах? Маленький граф покраснел. - Вы всегда говорите стихами? Сочините-ка поэму в тысячу строф или займитесь пока музыкой. Например, серенады пойте! - Тогда готовьтесь заткнуть уши! – хмыкнул виконт, а за ним рассмеялся и Арман...

jude: Рыба пишет: Супруге страстно хочется жить в столице, при дворе, желательно, при французском. Это ее мнение... Тогда понятно.

Рыба: *** Генрих недаром предупреждал его о необходимости заткнуть уши, потому что вечером в покоях миледи в присутствии девочек составился маленький концерт. Юный граф аккомпанировал виконту, и он спел для своей властительницы дум испанскую балладу о фиалке: Violeta florece bajo mi ventana, y sufro yo del cruel amor…* Арман подумал, что названый брат, ну, или незадачливый герой баллады, может хоть до скончания дней своих страдать от жестокой любви, поскольку та, кому всё это адресовано, вряд ли поняла хоть слово! С куда большим вниманием его слушала Эмма, и ей казалось, что этот неяркий и мягкий голос можно слушать часами. Тут Генрих преподнес своей маленькой богине рисунок для вышивки, тоже изображавший фиалки, за что и сподобился благосклонного взгляда: девочка улыбалась ему, темно-зеленые глаза ее загадочно мерцали, а медная коса извивалась по спине и спускалась едва ли не до колен! Сверстницы мисс Вейр во Франции обычно носили куда более короткие локоны, скрепленные лентами, а девушки постарше укладывали волосы на затылке или убирали в золотую сетку, как требовала мода. Но такие тяжелые косы вряд ли можно будет скрепить в узел, он оттянет голову назад! Да и жизнь здесь куда проще, и юные особы благородного звания не слишком изощряются в плетении волос! Генрих вдруг поймал себя на странном желании – ему ужасно захотелось потрогать косу Флор! Каковы они, эти медные пряди, упругие, даже жесткие или, напротив, мягкие и шелковистые? Мальчики иногда дергают девочек за волосы, например, сестер, чтобы подразнить их или отомстить за какую-нибудь коварную проделку, он и сам так делал, но… Но сейчас это было совсем другое! Эта девочка была как прелестный цветок, вся сияющая, такая золотая и розовая, и она улыбалась ему! Второе странное желание, посетившее виконта, было уж совсем ни на что не похожим – вот бы прикоснуться щекой к ее щеке и замереть так надолго! Испугавшись самого себя, он моргнул и покраснел – хорошо, хоть петь больше не нужно, а то бы он точно сфальшивил! Или охрип! Если бы вообще не утратил голос! И вот еще Арман смотрит на него с недоумением и укоризной! Неужели заметил, и всё понял? Нет, он недостаточно взрослый для этого, женщины его еще не волнуют! Какие у самого виконта в этом возрасте были печали? Испортившийся почерк и его слезы перед отцом? Всё это осталось в другой жизни, и вспоминать смешно и стыдно! Кривые строчки, вот ужас! А ведь какое было горе! А Арман что, из другого теста? Да, он сдержан и серьезен не по годам, но он почти ребенок, а Генрих уже почти мужчина, если готов восхищаться дамами и служить им, и еще потому, что его посещают такие невозможные желания! Но голубые льдинки глаз названого брата всё же охладили его пыл, он пришел в себя, с опаской взглянул на графиню, но та не сердилась, в ее янтарных глазах он прочел скорее одобрение, чем неудовольствие! Совсем сбитый с толку, он опять зарделся и опустил ресницы, разбирая нотную запись, и не замечал, что в это самое время на него были обращены еще одни глаза, карие, теплые, печальные! Эмма, старшая сестра Флор, вообще не отводила бы взгляда от виконта, если бы это было позволено правилами приличия. Он появился в этом доме и стал ее солнцем, он, друг и названый брат кузена де Ла Фера! Какая удивительная картина, как хорош этот французский мальчик в темно-лиловом камзоле из ломкой переливчатой тафты! Все девушки, невесты, мечтают о прекрасном принце, но это всё пустые грёзы, она и не мечтала, и вот ей, которой скоро суждено оставить всё мирское, выпало счастье увидеть его наяву! Эмме уже исполнилось тринадцать, другие юные леди в этом возрасте были давно просватаны, но старшая мисс Вейр не обладала ни красотой, ни большим приданым, то есть качествами, совершенно необходимыми для замужества – ум, возвышенные чувства и образованность в расчет не принимались! Да еще некрепкое здоровье, сильные головные боли и часто идущая носом кровь совсем лишали ее шансов стать в будущем чьей-нибудь супругой. Невысокая, широкая в кости, но худая и угловатая девочка казалась несколько моложе своих лет, но если бы кто-нибудь взял за труд приглядеться к ней, то увидел бы, что у признанной дурнушки Эммы прекрасные глаза цвета лесного ореха, светящиеся умом, нежный овал бледного лица, тоже бледные, но изящно изогнутые губы и облако легких, мелко вьющихся каштановых волос! А ведь повзрослев, она вполне может стать весьма пикантной и куда более притягательной для мужского взгляда, чем настоящие красавицы, если только усвоит необходимую долю кокетства и непринужденные манеры, избавившись от смущения и неловкости! Но именно в смущении она пребывала сейчас, потому что Генрих сидел совсем рядом, и она могла видеть черные полукружья его опущенных ресниц, четкий очерк узкого лица и тонкий румянец щек – мальчик тоже отчего-то смущался! Но вот виконт привстал с низкой скамеечки, потянулся, чтобы взять лютню у Армана и выронил ноты. Она подхватила листок, он наклонился к ней, и его красивые локоны качнулись рядом с ее рукой. Никакого касания, одно лишь теплое дуновение и едва уловимый горьковатый аромат, но внезапно странное желание охватило Эмму: вот бы узнать, каковы они, эти круто вьющиеся темные пряди, может упругие и даже жесткие, а может, совсем напротив, мягкие и шелковистые? Если бы Эмма могла догадаться, как схожи их желания, она, возможно, устрашилась бы и бежала прочь, но еще одна мысль пришла на смену той, первой – вот бы взять его руку, приложить к своей щеке и замереть так надолго! Но к щекам прихлынула краска, девочка устыдилась своих невозможных желаний, да и Флор смотрела насмешливо, должно быть, заметив что-то. Но сестры́ бояться нечего, ей виконт тоже не достанется! С неумной заносчивостью, привычкой злословить и вздорным нравом ей не совладать, она разрушит свое счастье собственными руками, но это справедливо – господин д'Алли сначала, конечно, огорчится, а потом поймет, что достоин лучшей участи! А потом и вовсе уедет обратно во Францию и не вернется – всё предопределено в этой жизни! _______________________________________________ * «Violeta florece bajo mi ventana, y sufro yo del cruel amor…»* (исп.) – букв.: Фиалка цветет под моим окном, а я страдаю от жестокой любви… Якобы испанская баллада «Фиалка под окном цветет, а я томлюсь в тоске…»

jude: Какое чудо! Интересно, а Эмма когда-нибудь встретит человека, который ее полюбит? Или ей суждено стать невестой Христовой?

Рыба: Эмма будет герцогиней, и хозяйкой салона в Лондоне, а Христовой невестой станет... Не скажу!

jude: Рыба пишет: а Христовой невестой станет... Не скажу! Уже догадываюсь кто!

Рыба: А история там будет печальная. Только не в этой главе, а "за кадром".

Рыба: Плакун-трава, он же дербенник, скоро появится в повествовании

Рыба: *** Предопределено было и еще нечто – у Генриха, разумеется, был подарок и для Эммы – стихотворное переложение псалма Давида. Сложенный втрое листок был спрятан у виконта на груди, под камзолом. От этого бумага чуть помялась, но зато хранила тепло и всё тот же горький аромат – девочка затрепетала, принимая этот дар, и не смогла даже толком поблагодарить его. - Эмма, дочь моя, что там? Не томите, всем же любопытно! – промолвила миледи с улыбкой. – Пусть виконт и прочитает. Вы так, как он, не сумеете! Генрих поклонился графине, учтиво кивнул Эмме, протягивающей ему развернутый листок, и сделал ей знак, что не нуждается в тексте. - Мадам, леди, и вы, Арман, ‒ обратился он к присутствующим, ‒ я взял некоторые строки из 8-го псалма: «Quoniam videbo caelos tuos…»* Тут виконт взглянул на своих слушателей и понял, что им его предисловие мало о чем говорит. И не мучить же дам латынью! - Впрочем, это неважно, ‒ сказал он. – Вот что у меня получилось: Во всем себя являет божество. Небес превыше во вселенной целой Собой исполнив горние пределы, Оно свое справляет торжество. Ему по всей земле звучит хвала В согласном хоре отроков невинных, В селеньях шумных и в краях пустынных, ‒ И клевета врагов изнемогла! Когда взираю я на небеса, На звезды и луну, что ночью блещет, Душа, предвосхищая чудеса, Пред замыслом божественным трепещет… Пока виконт читал, и после, когда графиня выражала свое удивление, а Арман высказывал какие-то соображения насчет стихотворного размера, Флор просто извертелась – Генрих отвлекся от нее! А Эмма, вот скромница, так и смотрит на него, как на картину, того гляди, дыру в нем взглядом прожжет! Еще бы, где такого кавалера встретишь, не в монастыре же! Но довольно, пора прекратить это, не то сестрица возомнит, что этот мальчик вообще способен заметить ее, бледную немочь! Нет уж, виконт здесь только из-за Флор, и она заставит его делать то, что угодно ей, и не оглядываться на сестру! - Это чудесно, месье д'Алли! – со скромной улыбкой промолвила она. – Никогда не слышала ничего подобного! - Да, месье! – только и могла подтвердить Эмма. «Да, ме-ме-ме-месье! - мысленно передразнила ее сестра. – Разве вы не видите, месье, я в немом восторге!» - Но, господин виконт, ‒ сказала она, – вы обещали показать, какие танцы сейчас в моде! – И спохватилась: ‒ Если матушка позволит! Графиня, разумеется, позволила. Лютня снова оказалась в руках Армана, недовольного, что его заставляют играть столь легкомысленную музыку, но радовавшегося, что хоть танцевать не заставляют, а Генрих показал несколько шагов и фигур, и они с Флор составили очень милую пару. Красивый мальчик и прелестная девочка, разрумянившиеся и веселые, до того хорошо смотрелись вместе, что миледи произнесла про себя: «Ах, если бы и в самом деле…» ‒ но додумать до конца не осмелилась, чтобы не спугнуть удачу. Вместо этого она сама взяла инструмент, и теперь танцевали две пары: виконт и Флор смеялись, Эмма краснела, а Арман страдал! Веселье продолжалось до сумерек и закончилось уже при свечах. Пребывая на седьмом небе, Генрих полночи не мог уснуть, вздыхал, улыбался и смотрел в темноту, так что маленький граф за стеной тоже не спал. - Шарль-Сезар! – недовольно сказал он, являясь на пороге. – Угомонитесь вы, наконец! - Я вам мешаю? Простите, Арман, но, кажется, я очень счастлив! - По вашей милости я все ноги оттоптал и тоже буду счастлив, если вы дадите мне выспаться, ‒ проворчал тот в ответ. - Эмме вы все ноги оттоптали! – не остался в долгу Генрих и натянул одеяло на голову... ________________________________________ * «Quoniam videbo caelos tuos…» (лат.) ‒ начало 4-го стиха Псалма 8: «Когда взираю я на небеса…» Канонический перевод Псалма 8: 1 Начальнику хора. На Гефском [орудии]. Псалом Давида. 2 Господи, Боже наш! как величественно имя Твое по всей земле! Слава Твоя простирается превыше небес! 3 Из уст младенцев и грудных детей Ты устроил хвалу, ради врагов Твоих, дабы сделать безмолвным врага и мстителя. 4 Когда взираю я на небеса Твои — дело Твоих перстов, на луну и звезды, которые Ты поставил, 5 то что [есть] человек, что Ты помнишь его, и сын человеческий, что Ты посещаешь его? 6 Не много Ты умалил его пред Ангелами: славою и честью увенчал его; 7 поставил его владыкою над делами рук Твоих; все положил под ноги его: 8 овец и волов всех, и также полевых зверей, 9 птиц небесных и рыб морских, все, преходящее морскими стезями. 10 Господи, Боже наш! Как величественно имя Твое по всей земле!

jude: Красота! А Арман так плохо танцует? Насколько я помню, у Дюма Атос был совершенством во всем. Хотя... хотя, о танцах там речь не шла.

Рыба: Хорошо он танцует, хорошо, это Генрих над ним нарочно подшучивает, потому что Арман считает танцы немного легкомысленным занятием.

Рыба: *** На другой день виконт, предусмотрительно оставив на видном месте свою шляпу, ускользнул из дома и отправился пешком на болото. Собственно, болотом считалось широкое каменистое русло мелкого ручья с коричневой торфяной водой, протекающего на расстоянии четверти лье от замка. Несколько дней назад Генрих высмотрел там куртинку, сплошь заросшую дербенником. Малиновые свечи пламенели так ярко и распространяли такой медовый аромат, что даже голова кружилась! Подступиться к цветущему кустику, выросшему в самом сыром месте, было непросто, под ногами зачавкала вода, но виконт, не обращая на это никакого внимания, ломал жесткие стебли, а потом связал охапку цветов прихваченной для такого случая лентой и пристроил тяжелый букет на согнутой руке. Довольный собой и предвкушая удивление милой его сердцу девочки, он торопливо шел к замку, как вдруг увидел, что по тропинке, петляющей возле округлых валунов, идут двое – Арман и Флор. Он резко остановился, даже оступился и подался назад, спрятался от них, не сразу понимая, что заставило его сделать это, но стало так больно, и он уже точно знал, что его прекрасный мир рухнул! Юная леди взобралась на камень, оглядывая окрестности, а потом сделала вид, что не может спуститься. Арман, как истинный рыцарь, протянул ей руки, а она спрыгнула с ужасной высоты в полтора фута едва ли не в его объятия! Это бы ничего, женщинам свойственно возводить в достоинство свои слабости, и мужчины рады услужить им, но разговор у этих двоих шел о нём! - Скажите, месье Арман, ваш брат всегда такой… забавный? – спросила Флор, и Генрих почувствовал, как у него задрожали руки. - Шарль-Сезар? Он вовсе не брат мне, ‒ ответил маленький граф. «Ну вот, это случилось! ‒ в растерянности думал он. – Арман от меня отрекся! Как же так?» Глаза жгло от слез, но в груди вдруг всколыхнулось и стало расти нечто темное, а потом заклокотало что-то тяжелое и горячее, как расплавленный металл, сердце отозвалось болью, и он понял, что задыхается! Только этого не хватало, стоит свалиться здесь, за камнями, и тебя не скоро найдут! Сделав над собой усилие, он заставил себя выпрямить спину и всё-таки дышать. Его окружала темнота, в которой плавали красные круги, но уже не от нехватки воздуха, а от бешеной ярости: сейчас им владело одно желание– убить обоих! Сдавить горло предателя и злой красотки, в ледяном спокойствии сжимать и сжимать пальцы, пока не хрустнут позвонки! Они еще успеют удивиться, какая ему дана нечеловеческая сила! Отец не раз предупреждал его о необходимости подавлять эти волны гнева, он вздохнул и через силу расслабил руки: на ладони, там, где ногти вонзились в нее, остались маленькие кровоточащие ранки. Генрих вытер руку о штаны, вскинул голову, поднял глаза к небу и изобразил улыбку: получилось, гнев отхлынул, оставив глухую боль в груди и ломоту в висках, но он готов был слушать дальше! - Виконт вам не родственник? – удивилась девочка. – Но я же слышала… Как это? Ах, «названый брат»! - Это значит самый лучший друг, и даже больше, чем брат! – улыбнулся своим мыслям Арман. - В самом деле? Но это не мешает ему быть забавным! - Да почему же? - О, его вчерашний лиловый камзол! – хихикнула Флор и закатила глаза. – Я потрясена! - Но… здесь у него самая простая одежда. А вот в Париже… Виконт часто бывает при дворе, а это, знаете ли, обязывает! - При дворе! Скажите, пожалуйста! – процедила маленькая гордячка. – Должно быть, там в цене его таланты! - Ну, конечно же! - А что еще умеет ваш братец, кроме пения, игры на лютне и угождения дамам? - Вы несправедливы, мадемуазель! – нахмурился Арман. – Шарль-Сезар весьма образован, говорит на нескольких языках и знает еще уйму всего, потому что станет графом, а может, и герцогом, и королевским наместником целой провинции. - Графом? Как вы? - Как я. Что же до всего прочего, например, какой он наездник, вы могли видеть, а фехтует он уже наравне с шевалье де Маленом. - Право? – усмехнулась девочка. - Воин и всадник, как всякий Рошфор. Почему вы смеетесь, мадемуазель? - Потому что ваш воин с утра бродит по болоту, и, верно, сражается там с комарами и лягушками. И, конечно, снова явится с букетом! - Вы не любите цветы? - Цветы?! ‒ оскорбилась маленькая гордячка и наморщила носик. ‒ Если б лилии и розы, а то опять охапка соломы! Вот так, вчера такая милая любезность, а сегодня одно холодное презрение! Вот чего он достоин в глазах этой юной леди – лишь насмешки! Выносить подобное у Генриха не было больше сил, он еще раз вздохнул, лучезарно улыбнулся и шагнул вперед, явившись перед Арманом и Флор. - Ах, мисс Lily-Rose, вот и я, чуть не завяз в болоте! – Виконт указал на свои мокрые сапоги. – Но победил всех лягушек и обратил в бегство всех комаров! И всё это, чтобы вас позабавить! И уж простите, я, как всегда, с охапкой соломы! Генрих просто цвел своей улыбкой, той самой, с ямочками на щеках, но думал про себя: «И поделом вам, любезный виконт! Возмечтал – и о чем! Ну, да вперед наука! Ха, верно Жаннета говорит – принимай каменья с благодареньем! Надо быть сдержаннее и не открывать сердца перед всеми, это просто глупо и неприлично!» - Стоило ли трудиться, месье д'Алли? – кокетничала меж тем рыжая красотка, хотя чувствовала неловкость от того, что мальчик всё слышал. - Всегда к услугам вашим, фея шотландских болот! ‒ поклонился Генрих. - Как вы любезны! Но у вас для меня только букет? И всё? ‒ девочка капризно надула губки. - Чего же вам ещё? – удивленно и даже слегка надменно повел бровью виконт. - Как? А эпиграмма* будет? Арман смотрел на названого брата, и видел, что еще немного, и вся эта история добром не кончится – щеки виконта пылали, а прищуренные глаза сияли пронзительной холодной синевой. Это был нехороший признак, маленький граф уже открыл было рот, чтобы вмешаться, но Генрих опередил его: - Несомненно. Дайте лишь тему! - Ах, тему? Ну, что ж, пусть будет… фея шотландских болот и ее цветы! Юная леди с вызовом взглянула на красивого мальчика, стоящего перед ней с гордо поднятой головой. Она понимала, что увлеклась, но остановиться не могла! Виконт какой-то не такой, как все, не похож на других мальчишек! Одни его локоны чего стоят! Впрочем, в далеком чудесном Париже, может, как раз все такие? Вот, например, соседи, белобрысые братья Генри и Джон, сыновья барона, те хоть грубоватые, хохочущие и бестолковые, но понятные! А этот… Девочка знала, что очень хороша собой, но ей всё равно льстило, что гость из Франции обратил на нее внимание! А еще злило, потому что впервые мальчик понравился ей самой! И даже больше, чем новоявленный кузен! - Извольте, сударыня! – кивнул виконт, на мгновение задумался, потом горько усмехнулся, прикусил губу, взглянул сначала на Армана, потом на Флор, и промолвил: Цветам ее земли не верьте: Хоть свеж и ярок их наряд, Но в сердце – тлен, дыханье смерти, И яда полон аромат! С этими словами Генрих опустился на одно колено и сложил букет к ногам маленькой гордячки так, как положил бы цветы на свежую могилу, потом выпрямился, раскланялся с девочкой и не спеша пошел к замку. Флор так и стояла, не шевелясь, и даже краска сбежала с ее розовых щек. Наконец она опомнилась, нахмурилась и резко спросила: - Что это было, месье де Ла Фер, хваленая французская галантность, или… или обыкновенная дерзость?! - Возможно. Но что бы это ни было, вы это заслужили, мадемуазель! – ответил Арман, так же, как виконт, раскланялся с юной леди и пошел вслед за названым братом. Девочка фыркнула, дернула плечиком и позвала свою старую няньку – идти на прогулку ей совсем расхотелось. _____________________________________ * эпиграмма – здесь: стихотворное посвящение

stella:

jude: Ох, даже не знаю, что сказать. Здорово!

Рыба: Ага! И наша беглянка отметилась!!!

Grand-mere: она спрыгнула с ужасной высоты в полтора фута

Рыба: Вересковые холмы Шотландии

Орхидея: Господи, какой потрясающий пейзаж!

Рыба: Шотландия невероятно красива!

Рыба: *** Арман догнал виконта на тропинке, ведущей к воротам замка. - Шарль-Сезар! – окликнул он его. – Постойте! Пожалуйста, постойте! Это совсем не то, о чём вы подумали! - Вы оправдываетесь? – тот остановился, обернулся и теперь смотрел на Армана, приподняв бровь. - Э-эээ… Нет. Да… - Вы в чем-то виноваты? - Я говорил с мадемуазель Флор, ‒ опустил голову маленький граф и ковырнул кочку носком сапога. – Так получилось… - Вы гуляли и любезничали с ней в мое отсутствие! – с негодованием воскликнул виконт. - Вот именно, в ваше отсутствие! Я всё утро искал вас в замке – и всё из-за этой вашей шляпы, а вы бродите по болотам! - Арман, вы можете гулять и любезничать с кем угодно, и с мисс Флор тоже, если ее общество вам по душе! Только скажите, и я не встану у вас на пути! - Сезар, я вовсе не хотел задеть вас! - Разумеется, не хотели! Потому я вам вовсе не брат, потому вы у меня за спиной встречаетесь с мисс Вейр, и вообще я здесь только для того, чтоб всех позабавить! Ну, вам весело? – несмотря на язвительность тона, в голосе виконта явственно звучала обида! - Послушайте, Шарль-Сезар, вы расстроены, и говорите сейчас такие вещи, о которых после пожалеете! - Возможно, ‒ ответил он и заносчивым жестом вскинул голову. Несколько мгновений Генрих в упор смотрел на Армана, но внезапно почувствовал, как негодование в его душе сменяется отвращением к самому себе: он и в самом деле урод, чудовище, способное в гневе совершить непоправимое! Недаром в коллеже его побаиваются, потому что знают, на что он способен! Но ведь Арман тоже видел его таким, и не побоялся схватить за руку и увести за собой! Он не боится, потому что не может знать, какая тьма всколыхнулась в нем всего четверть часа назад, и какая жажда разрушения им владела! Это сродни безумию, и от этого нет лекарства, кроме внутреннего контроля и еще смирения. А со смирением у него совсем плохо! Генрих невольно перевел взгляд на довольно тонкую шею Армана, а тот, заметив это, всё равно смотрел без страха, с одним лишь недоумением! Снова исполнившись гадкого чувства, виконт опустил глаза и сжал кулаки. К счастью, боль в пораненной ладони отрезвила его, и теперь он вполне овладел собой. - Возможно, я о многом пожалею, - промолвил он. – Но, сударь, если вы задумаете даже посвататься к дочери лорда Эдварда, я вам не соперник! Арман взглянул на названого брата с еще большим недоумением, чем минуту назад ‒ как, тот откажется от своей мечты ради него? Для Генриха этот его невысказанный вопрос словно прозвучал во всеуслышанье, он вздохнул и произнес: - Видите ли, у меня почти нет выбора, я могу жениться только на какой-нибудь кузине де Роган, на девице из лотарингского дома или дома Ламарков, а еще на баварской принцессе, не то, что вы. Вы-то женитесь, на ком захотите! «На ком захотите…» Маленький граф смотрел на виконта и думал: «Ни на ком не захочу…» Он представить себе не мог, как это – помышлять о ком-то еще, когда есть Лотта, то есть, конечно же, мадемуазель де Рошфор! Язвительная, вредная, надменная, доводящая его до отчаянья, смеющаяся над ним, заставившая его учиться танцевать! И всё же такая милая, добрая, очаровательная Лотта, сочиняющая ужасно смешные записки! Вот спокойная и полная гордого достоинства Маргарита, как две капли воды похожая и на мать, и на брата – та красавица, каких мало, а он всё равно выбрал Лотту! Сколько лет еще должно пройти, прежде чем он сможет признаться графу или только осмелится намекнуть… К счастью, он не нищий, у него есть дом в Париже и Ла Фер, титул и родословная, уходящая вглубь на семь веков! И может быть, к нему отнесутся с благосклонностью? Сколько лет еще должно пройти? Что ж, сколько бы ни было, он подождет! Неожиданно Арман понял, что уже скучает по той своей жизни, что оставил в Париже, и ссориться с названым братом из-за всего, что останется здесь, было бы невероятной глупостью! - Виконт, неужели мы поссоримся из-за рыжей девчонки? – в отчаянье промолвил он. Образ Флор вдруг вспыхнул перед внутренним взором Генриха, и этот образ был ему еще дорог. - Не смейте, она красивая! – возмутился он. «Ну вот, в этом он весь! Потерял голову от одного только вида хорошенького личика! ‒ подумал мальчик и вздохнул, и это у него получилось, как у человека, уже всё повидавшего на своем веку и умудренного жизнью. Он и сам почувствовал это, но улыбнуться не захотел и опять подумал: – Не важно, что дурочка, важно, что красивая! И ведь понимает, что она ногтя его не стоит, а всё равно летит на это пламя! Что же дальше-то будет?» - Из-за глупой девчонки! ‒ еще раз вздохнув, сказал маленький граф. Виконт хмурился, но теперь не возражал. - Что, вы уже со мной согласны? И я не собираюсь ни на ком жениться! ‒ на всякий случай прибавил Арман. - Вы последний в роду, так что же́нитесь, как миленький! - А сейчас не обо мне речь! Я ва́с искал среди болот, потому что курьер привез письма от вашего отца! Я надеялся, что эта новость обрадует вас, а получилось вот что! - Что же вы молчали! – воскликнул Генрих. - Да вы мне слова вставить не даете, ревнивец! - Могли бы быть понастойчивее, вы это умеете, когда хотите! Завтра же напишу отцу, что нам нужно сократить этот визит! - Письмо так быстро не поспеет! И лорд Эдвард был вполне любезен. - До такой степени, что вы уже готовы остаться здесь? Нет уж, я, в некотором роде, несу за вас ответственность, да и отец огорчится. Маленький граф наморщил лоб и вздохнул: - Вы правы. Здешние холмы мне нравятся, но, знаете, я всё равно уже тоскую по парижскому дому, по библиотеке, по коллежу! Хорошо, что у меня здесь есть дядя, но моя жизнь там. С вами, Сезар. Вот, я сказал это! – удивился свой откровенности Арман, ужасно смутился и покраснел, как с ним бывало всегда, когда он ненароком обнаруживал перед всеми свои чувства. – Что вы теперь намерены делать? Генрих посмотрел на него, всё еще хмурясь, неопределенно пожал плечами и с нарочитой мрачностью промолвил: - Ворчать буду, как бы вы думали! И еще не раз припомню вам это вероломство! Арман не удержался и хмыкнул. - Никакая женщина никогда не встанет между нами, не правда ли? – сказал он. - Даже рыжая? – не поверил виконт. - Ни рыжая, ни брюнетка, ни блондинка, ни эта зеленоглазая! - У мисс Флор удивительные глаза, ‒ печально вздохнул Генрих, ‒ оливковые, в темных точечках! Очень необычно! - Опять вы за своё! Знаете, как в Пикардии называют такие глаза? - Нет. - «Червивое яблоко»! - Ох, ужас какой! - Вот так-то! А эти ваши болотные цветы знаете, как называются? - Дербенник. - Плакун-трава, вот как! - И кто же должен плакать? – удивился виконт. – Неужели я? - Ага! Любовь и гордость, что сильнее? Ведь гордость, правда? - Ээээ… надеюсь, что так! - А паучок-то недаром к вам спустился! ‒ с усмешкой промолвил маленький граф, а виконт только насупился в ответ. - Идите письма разбирать! ‒ увидев это, опять хмыкнул Арман. - Да, сударь, и поскорее! – согласился Генрих. Маленький граф пошел вперед, но скоро понял, что названый брат не поспевает за ним. Он обернулся: Генрих стоял как-то неловко согнувшись и прижав руку ко рту, не то, что бледный, а совершенно зеленый! - Шарль-Сезар! – бросился он к нему. – Что с вами? Тот несколько раз глубоко вздохнул: - Что-то мне нехорошо… - Только в обморок не падайте! Я вас не дотащу, вы тяжелый, хоть и тощий! - Подумаешь, слуг позовете! И я не тощий. Дайте-ка мне руку. Виконт судорожно сжал ладонь Армана, а потом вообще уткнулся головой ему в плечо. - Шарль-Сезар… - Ох, тошно как! - Нельзя же так переживать по пустякам! - По пустякам?! – взвился Генрих. – Вы сказали, что я вам не брат! Никогда не прощу! - Это вы так ворчите? – спросил маленький граф и улыбнулся. Виконт кивнул. - Вам легче? - Да. - Ну, пойдемте? - Да. Так и не отпуская руки Армана, Генрих шел рядом с ним до самого замка. - Кстати, эпиграмма ваша не особенно хороша, ‒ промолвил вдруг маленький граф, ступив на лестницу. Виконт озадаченно взглянул на него. На самом деле Арману четверостишие ужасно понравилось, он сразу запомнил его, и всё время повторял про себя: «Цветам ее земли не верьте…» Он, конечно, и сам сочинил бы нечто подобное, только потратил бы целый день и извел стопку бумаги, а вот названый брат делает это, почти не задумываясь! Непостижимо! Зависти он не испытывал, но, напустив на себя глубокомысленный вид, изрек: - Рифмы правильны, мысль точна, но, простите, банальна, и высказана уж очень прямолинейно! Генрих прищурился. - Ладно-ладно, ‒ хихикнул Арман, ‒ я знаю, что вы думаете: будь стих более изящным, вы рисковали бы остаться непонятым! А вы, однако, мстительны! Виконт ухмыльнулся, поднял глаза вверх, пожал плечами и кивнул, соглашаясь.

jude: Рыба пишет: какая тьма всколыхнулась в нем всего четверть часа назад, и какая жажда разрушения им владела! Это сродни безумию, и от этого нет лекарства, кроме внутреннего контроля и еще смирения. А со смирением у него совсем плохо. Поняла, кого мне здесь напоминает Генрих! Куртилевского Рошфора-отца. Правда, тот так и не научился себя контролировать. :( Ворчать буду! Моя любимая фраза

Рыба: Так быть и должно, чтобы папу напоминал! Ой, а мне вдруг показалось, что тут он больше всего похож (только не бейте!!!) на Дарта Вейдера! Сейчас Йода приковыляет и скажет: "Ворчать буду я, юный Скайуокер! С Силой кто обращаться учил тебя, м-ммм?.."

Рыба: *** Весь день до вечера ушел на разбор почты. В пакете на имя графа Вейра оказалась еще несколько писем для виконта д'Алли. Арман всё-таки заглянул ему через плечо, когда тот сломал печати, потом вздохнул и совсем собрался уйти, но Генрих остановил его: - Куда же вы? Тут и для вас письма! - Для меня? – не поверил маленький граф. – Да нет! От кого же? - И в самом деле, от кого? Ах, какая изящная маленькая записка! О-о! И духами пахнет! – Виконт помахал письмецом в воздухе. – Ну, точно, цветок апельсина и вербена! Чувствуете? - Что вы?! - Честное слово! Я даже знаю, кто стащил эти духи у матери! - Шарль-Сезар! - И надпись есть: «Господину Арману, в собственные руки»! Ну, раз «в собственные руки» ‒ вот, держите! – улыбнулся Генрих, вручая названому брату записку Шарлотты. Тот, смутившись, взял послание сестры виконта, но это было не всё. - Здесь еще письмо для вас от отца. Генрих сказал это так просто и естественно, что Арман даже не понял сначала, о чем он. Письмо от отца? От какого отца? От господина де Рошфора? Но тогда это ошибка, и оно, верно, тоже для Шарля-Сезара! Мальчик стоял в нерешительности, но виконт протягивал ему сложенную и запечатанную графской печатью бумагу. Как во сне Арман взял письмо – ему еще никто и никогда не писал, записочки Лотты не в счет, а вот теперь он держит в руках послание от графа Рошфора! Как сын от отца! Сердце рванулось радостью, и он бы заплакал, наверное, как тогда, в его кабинете с этими дурацкими конфетами, но этого было нельзя: Шарль-Сезар стоял рядом и смотрел на него. …Пройдет немало лет, но Арман с теми немногими драгоценностями, что у него останутся, с портретом деда, фамильной шпагой, да кольцом матери сохранит и это письмо. А сейчас он сглотнул горячий ком в горле и опустил глаза, чтобы не выдать себя, но разве что-то укроется от виконта? - Идите, и читайте скорее, я вам мешать не буду! – сказал он. Маленький граф неловко кивнул, повернулся на одеревенелых ногах, ушел к себе и сел у окна: оба письма лежали перед ним, и он, никогда не получавший писем, не знал с которого начать!

jude: Рыба, мне очень понравилась глава!

Рыба: Всей главы-то - полстранички! До конца бы добраться, благословясь!

stella: До пинаем коллективом.

Рыба: Ах, пинайте меня, пинайте!

Рыба: *** Следующее утро началось с того, что Генрих, всегда просыпавшийся, как жаворонок, не хотел оторвать головы от подушки. Прощенному намедни камердинеру, пытавшемуся разбудить его, было сказано коротко и ясно: не приставать и идти вон! И даже обещан за это целый экю! Огюстена двенадцатилетним пареньком приставили к маленькому виконту, когда у графа родился еще один сын. Младенцем занималась нянька, а у старшенького появились свои отдельные комнаты в доме и своя прислуга. Огюстен исполнял обязанности камердинера у виконта уже семь лет – служба была необременительной и почетной, ведь не каждому выпадает честь состоять при особе наследника столь знатного вельможи! К тому же, мальчик не слишком докучал ему, сердился редко, а если и сердился, то потом всегда дарил монетку! Иногда Огюстен думал, что будь у виконта характер покруче, монеток было бы куда больше, и, живя на всем готовом, к старости он скопил бы немалую сумму, но пример бедняги Гримо быстро избавил его от такого опасного заблуждения! Младший Рошфор голоса никогда не повышал и пальцем его не тронул, правда, мог сделать выговор, от которого долго бывало не по себе, а вот его собрат по ремеслу частенько получал от юного графа то толчок, то оплеуху – никакого вреда, но обидно! Однако, Гримо, безответный в прямом смысле слова, принимал подобное обращение как должное, едва ли не с радостью, и не жаловался! Но, как бы там ни было, если виконт желает почивать, да еще велит не приставать, тут и думать нечего: слово хозяина ‒ закон, и ни в коем случае нельзя его беспокоить! Огюстен знал, что мальчик вполне здоров, но, бывало, у него кружилась голова, или он чувствовал необъяснимую усталость. Тогда довольно было дать ему выспаться, и краткое это недомогание проходило бесследно – сегодня, похоже, был как раз такой случай, и Огюстен, вняв пожеланию господина, вышел вон. Однако, как помнится, комнаты Генриха и Армана сообщались между собой. Стоящий на часах камердинер вызвал у маленького графа вполне законное удивление, а новость, что виконт спит, и вообще повергла в недоумение. - Как? В такое время? – промолвил он и отодвинул с дороги Огюстена. Оба они привыкли навещать друг друга без особых церемоний, не докладывая о визите, и Арман вошел в комнату Генриха. Тот и в самом деле спал. Маленький граф приблизился к нему, постоял рядом, улыбнулся, сел на край кровати и прикоснулся к его руке. - М-ммм… ‒ отозвался Генрих и натянул на голову одеяло: ‒ Убирайся! Арман, подумав, что ослышался, только широко открыл глаза от подобного напутствия, но потом сообразил, что к чему, хмыкнул в ладонь и тихонько потащил с виконта одеяло. - Поди вон, негодный! И про экю забудь! – пробормотал мальчик, но это, однако, не помогло! - Ну что такое? – всё еще не открывая глаз, возмутился Генрих, впрочем, вполне беззлобно, вцепился в одеяло и засунул голову под подушку. – Вернемся в Париж, отцу на тебя пожалуюсь... И он сошлет тебя в деревню. За коровами ходить. А ты их боишься, я знаю! Ответом на эту угрозу был новый невнятный смешок, но, к стыду своему, Арман и в самом деле коров недолюбливал! Да и как маленькому аристократу не испытывать некоторое смущение при виде флегматично жующего рогатого чудовища? - Смейся! А я тебя на кривой скотнице женю. Ее мужа бык забодал… Это было уж слишком – Арман прыснул и расхохотался! Генрих со стоном открыл глаза и уставился на названого брата. - Ох, это вы? - А вы как думали? - Что вы здесь делаете? - Знаете, который час? - Не знаю. Какая разница? – вздохнул Генрих. - То есть? Вы намерены и дальше в постели валяться? - Намерен, и если вы не возражаете, я посплю еще. – Виконт зарылся в подушки. – Я устал. - Да что с вами такое? Вы так расстроились вчера, что заболели? – всполошился маленький граф. - Успокойтесь, сударь, всё со мной будет хорошо. Полежу, а к вечеру встану. - Неужели это всё из-за гнева? Это хуже болезни! Откуда это у вас? - Это проклятие, ‒ вздохнул Генрих. - Что?! ‒ вскричал Арман, бледнея. - Проклятие Мериадека. - Языческого короля, вашего предка? – с облегчением промолвил он. - Ну, да. Он внушил любовь волшебнице, лесной деве, а сам задумал жениться на корнуольской княжне.* И с гордостью отрекся от возлюбленной. Та разгневалась и прокляла его в потомстве. Так и мучаемся уже тысячу лет – и от гнева, и от гордости! Хоть я в это мало верю. У таких фамилий, как наша, есть свои собственные легенды и предания. - Может, и бретонский граф Роланд – тоже ваш предок? Ведь он «неистовый», а это что-нибудь да значит! - А вот Оливье, помнится, «благоразумный»! Надеюсь, что вы благоразумно позволите мне и дальше избывать мое проклятие. Во сне! - Ладно уж, спите! А что должен сказать Оливье, если его про Роланда спросят? - Должен сказать, что Роланд вчера на болоте ноги промочил! Арман снова хмыкнул и удалился. ___________________________________________________ * корнуольская княжна, первая супруга короля Мериадека – св. Урсула, вторая жена – Дарерка Ирландская, сестра св. Патрика

jude: Ой, как здорово! И разговор названых братьев, и Мериадек, и Роланд с Оливье!

Рыба: Куда ж деваться, родословная у виконта такая. Можно разгуляться буйной фантазии автора!

stella: Да, накопали вы про него порядочно.

Рыба: Я как-то говорила кому-то:" Я копаю... Как экскаватор."

Рыба: *** К обеду, Генрих, разумеется, не вышел, и леди Элинор, обеспокоенная этим, послала узнать, что с юным виконтом. Оказалось, что он с утра лежит и не встает, а теперь у него поднялся жар! От такой новости миледи даже переменилась в лице, а лорд Эдвард после, оставшись с женой наедине, высказался в том духе, что дамы вечно склонны тревожиться попусту – эка важность, мальчишка сначала перекупался, потом перегрелся на солнце, а теперь еще и ноги промочил! Ну, почихает три дня, с него не убудет! Слишком изнежен этот подросток, право слово, а вот братец его – совсем другое дело! Лорд Вейр, по-видимому, не желал помнить, как его собственный четырнадцатилетний сын, крепкий и здоровый юноша, сгорел в жару за четверо суток, вымокнув под снегом и подхватив итальянскую лихорадку*! - Эдвард! – рассердилась графиня. – Отдаете ли вы отчет своим словам? - Говорю, что думаю, дорогая! – ухмыльнулся супруг. - Так думайте, что говорите! – вспылила миледи и высказалась с предельной ясностью: ‒ Если бы заболел ваш племянник, я бы поняла вашу иронию! Но виконт – пока единственный наследник семьи Роганов! Случись что с мальчиком, и вам придется держать ответ перед всеми этими… Леди вздохнула и мысленно произнесла: «Перед этими…хищниками!» Она с неудовольствием думала, что такая простая мысль, очевидно, не забредала в голову ее благородного супруга, а тот, зная, насколько резкой и нетерпимой может быть графиня, даже слегка опешил и не преминул в очередной раз удивиться разуму жены. - Так что же делать, мадам? – спросил он. - Не впадать в крайность, но, если понадобится, послать за врачом, и самым лучшим! Граф кивнул, соглашаясь с женой, а графиня отправилась навестить виконта. ____________________________ итальянская лихорадка* - грипп

jude: Рыба пишет: - Говорю, что думаю, дорогая! – ухмыльнулся супруг. - Так думайте, что говорите! – вспылила миледи.

Рыба: jude ! Это наша любимая семейная шутка!

Рыба: *** С момента ухода Армана виконт засыпал и просыпался несколько раз, ему всё грезилось, что кто-то украл его кота и уносил прочь, а Генрих никак не мог догнать вора! Он бежал следом и умолял отдать кота, а толстый Вельзевул только жалобно мяукал, нет бы вцепиться когтями в руки похитителя! Но свирепый на вид зверь всегда видел от людей одну ласку и не понимал, что с ним могут обойтись жестоко! Стоило виконту почувствовать себя неважно, и ему всегда снился этот сон! Кота было ужасно жаль, просто до слез! Наваждение какое-то! Опомнившись, Генрих почувствовал, что ресницы мокры, что ему жарко, и голова у него тяжелая, как чугунное ядро! Он посетовал про себя, что его сегодня то и дело беспокоят попусту, и вот результат! Тут он снова услышал где-то над собой голоса. «Ну вот, опять спать мешают!» ‒ с досадой подумал он, нахмурился и отвернулся. Это говорили графиня и Огюстен. - У вашего юного господина лихорадка? – спросила миледи. - Нет, мадам, ‒ почтительно отвечал камердинер. - Так зачем же он так закутан? – удивилась графиня. – Принесите мокрое полотенце. Получив требуемое, леди откинула одеяло и собственноручно обтерла мокрой тканью лоб и шею виконта. И еще подумала, как бы она сама хотела иметь такого мальчика. Если бы не безудержные любовные притязания супруга, ее последняя беременность закончилась бы не так плачевно, и сын родился бы. Это случилось почти десять лет назад, с тех пор много воды утекло, и мужа она простила, но детей больше не было. В своей неизбывной тоске графиня вздохнула, и Генрих открыл глаза. - Мадам? – едва не вскочил он. – Что случилось? - Вы заболели, дорогой виконт. - Как? И давно? Приподнятая бровь мальчика выражала такое удивление, что графиня не удержалась от улыбки. - С сегодняшнего утра, ‒ ответила она. - Ах, так всё пустяки! ‒ Генрих в смущении натягивал на себя простыню. – Позвольте, я встану и приведу себя в порядок, чтобы приветствовать вас, мадам, в подобающем виде! - Не позволю! – снова улыбнулась миледи. – У вас жар, не слишком большой, но в таком случае всё равно нужно полежать. Мальчик вздохнул, но перечить не стал: графиня смотрела с заботой и лаской – ну, просто мать родная! - Мадам, не тревожьтесь, я не болен вовсе, это из-за… ‒ Генрих прикусил язык и смутился, ‒ из-за недоразумения и моей несдержанности! - Какие серьезные причины! Кто-то вас расстроил, и, верно, очень сильно? - Я сам виноват! Видите ли, мадам, я иногда сержусь сверх меры, даже против собственной воли, а потом бывает дурно. Но это быстро проходит! Глядя на виконта госпожа графиня подумала: «Слечь в жару от одного только душевного переживания… Надо же, а я-то полагала, что такое бывает только в глупых романах!» - Мне показалось, что вы благонравны и совсем не вспыльчивы, сударь, ‒ промолвила она. - Я вспыльчив, мадам, крайне вспыльчив, но я сдерживаюсь! – ответил Генрих. - Что ж, у вас получается! Тут миледи позвала свою горничную и распорядилась приготовить отвар ивовой коры, виконта напоили горчайшим снадобьем, и жар стал спадать. Генрих и сам не заметил, как спокойно уснул, графиня еще посидела рядом с ним, снова посокрушалась, что у нее нет и уже не будет сына, и вернулась в свои покои.

stella: Нашлась пропажа!

Рыба: Беглец попался. Куда же он от меня денется?

jude: При температуре всегда такие глупости снятся!

Рыба: Особенно, когда жар небольшой, и не спишь толком, а дремлешь, и вечно что-то грезится, это точно!

stella: Мне и без температуры такое снится...)))))

Рыба: Коты снятся? к чему бы это? А мне вот уже давно - ничего. Сплю, как бревно. Но просыпаюсь в 5 утра.

Рыба: *** Всё это время Арман стоял у окна, прижавшись лбом к толстому стеклу: к названому брату теперь его не пустили. Стекло было холодным, такими же холодными были его руки, да и весь он заледенел, словно на краю пропасти. А она разверзалась под ногами, показывала свою глубину, как тогда, в библиотеке, когда Генриху стало плохо. Грань между уже привычной радостью бытия рядом с виконтом и горьким отчаяньем существования без него была такой тонкой! - Что там, иди и узнай! – требовал он от Гримо и колотил его по спине. – Иди! Скорее! Но тот только вертел головой и не трогался с места. …Арман слишком рано узнал, что такое смерть. Отец и мать ушли один за другим, красивая и вечно занятая мать, и неласковый отец. Со сводным братом они никогда не были особенно близки, и Арман весь напрягся, когда тот обнял и прижал его к себе во время заупокойной службы в часовне замка. Потом всё вдруг словно стало налаживаться, старший брат учил его держаться в седле и интересовался его успехами в латыни. И доставал ему самые сладкие плоды с высоких ветвей старой сломанной яблони. А четыре месяца спустя в дом принесли тело. Оно больше не было братом, красивым юношей, это было что-то страшное, холодное и пустое. И дело не в ране под ключицей, и не в одежде, взявшейся коркой от засохшей крови. Вот только что был человек, говорил, смотрел и улыбался, но что-то ушло, и не осталось ничего, одна оболочка, отвратительная и чуждая всему живому! Прах земной, вернувшийся к своей первооснове! Позже Арман понял, что он проклят, и это было совсем не то, что шутка про языческого короля Мериадека. Смерть он носил у себя за плечами, и она забирала всех, к кому он привязывался или приближался! Маленький граф надеялся, что всё это прекратится, если он сам умрет, и покорно ждал конца в своем опустевшем парижском доме. Ждал с тайной радостью! Он не умел молиться и просить, хуже того, он был убежден, что помощи не будет! Сердце его оставалось закрытым, и он не имел веры, но избавление пришло так внезапно! Проклятие словно утратило силу, Арман обрел другую семью, другого отца и брата: где-то там ему подавали знак, что он не забыт и не отвержен, но беда его была в том, что он не умел читать эти знаки ‒ он всё равно отчаянно боялся, что невольно принесет несчастье, как больной приносит заразу в дом! Он ударил ладонью по неровному толстому стеклу, адресуя свой гнев небесам, но с туманных высот сеял мелкий дождь, и ответа не было – ни проблеска звезд, ни лунного луча! Да и как услышать того, кто не смиряется, не просит и молчит? Когда графиня вышла из комнаты Генриха, Арман обернулся и шагнул ей навстречу. Леди Элинор посмотрела в прозрачные голубые глаза мальчика и увидела в них такую тоску и боль, что смутилась. Она как-то даже несмело протянула руку и коснулась его щеки – в конце концов, если супруг надумает сделать этого ребенка наследником, усыновить и взять его в дом, юный Арман станет ее приемным сыном! Чего еще желать, этот мальчик тоже прекрасен, и на Эдварда неуловимо похож, не лицом, конечно, скорее, повадками, характером и складом души! - Это похвально, что вы так любите брата, – сказала она. – Но беспокоиться не о чем! - Что?.. – хрипло спросил он и откашлялся. – Что там? Ледяная тень у него за плечами всколыхнулась и опала, напомнив о себе: утром он ушел от Генриха смеясь, и всё было хорошо, а вот теперь случилось что-то, и его к нему не пускают! - Виконт просто спит, и просит вас не тревожиться понапрасну. - Это он сам сказал? - Да, ‒ кивнула графиня, и это вышло у нее очень убедительно. ‒ А еще сказал, что это не болезнь, а лишь расстройство. Не знаете ли вы, кто так расстроил вашего брата? - Я, мадам! Это только я виноват! – поспешно ответил Арман, сглотнул и мотнул головой: лгать было мерзко, а сказать правду невозможно. - Вы? Может ли это быть? Расскажите-ка всё по порядку! – промолвила графиня и подумала: «Оба молчат и винят себя, интересно!» Миледи была почти уверена: без Флор тут не обошлось! Бессовестная девчонка, должно быть, умудрилась поссорить братьев, и теперь, конечно же, весьма гордится собой! - Мадам… ‒ смутился маленький граф. – Накануне пришли письма, и я искал виконта повсюду… на болоте, то есть! - На болоте?! - Он ходил туда за… - Ах, конечно, за цветами! И что же? - Я… я встретил мадемуазель Флоранс… совершенно случайно… и заговорил с ней, ‒ честно признался Арман, но всё равно почему-то почувствовал себя преступником! Рассказывать дальше, поведать миледи, что случилось с названым братом и тем самым бросить тень на мисс Вейр, он никогда бы не решился – это должно было остаться между ним и виконтом. Арман, мучимый своим двусмысленным положением, выдавил только: ‒ А Шарль-Сезар… «Всё-таки Флор! ‒ подумала графиня. – Так я и знала! Ну, хорошо же!» - А вашему брату это не слишком понравилось? ‒ пришла она ему на помощь и воскликнула: – Ах, какие же галантные кавалеры! До чего смешно! Ваша вина невелика, дорогой племянник, но если и есть таковая, завтра вы поведаете виконту, как сожалеете об этом! Завтра, а не теперь, не правда ли? Арман кивнул: - Да, мадам! – поклонился графине и ушел к себе.

jude: Рыба пишет: Позже Арман понял, что он проклят, и это было совсем не то, что шутка про языческого короля Мериадека. Смерть он носил у себя за плечами, и она забирала всех, к кому он привязывался или приближался. Эх, и почему некоторые дети склонны во всем винить себя...

Рыба: Не только дети, это многие живут с несуществующей виной. А потом она закономерно переходит из воображаемой сферы в реальность, как количество - в качество.

stella: Очень тонкая грань между виной и ее отсутствием. Дети не умеют ее осознать, эту грань, а оба чувствительны бесконечно.

Рыба: Что-то из них, обоих, получится?

stella: Что до Атоса, он он всегда всю ответственность брал на себя. И винил себя во всем.

Рыба: Вот то-то же! Да и второй на себя такой груз ответственности взвалит в свое время - мало не покажется! А сейчас они просто милые мальчишки, счастливые тем, что узнали друг друга и тем, что друг в друге нашли. Для них это последнее лето детства, как предполагается сюжетом. Но будет ли продолжение, и какое именно - это вопрос...

stella: Продолжение будет: мы из вас его вытрясем, не сумневайтесь))))

Рыба: stella! Вот кое-кто из меня его уже трясет! Не будем пальцами показывать, и вслух называть, кто, но это J...e. А скучно вам не станет продолжение читать? Ведь у всех свои любимые герои.

stella: Смотрите, Рыба, у вас совсем не тот Атос, к которому мы все уже привыкли. Потому что мы тут коллективом упражнялись, а вы в гордом одиночестве созревали. так что уже интересно, что у вас получится. В любом случае - это литературно, грамотно и драматично. так что скучно уже не будет.

Рыба: Да тут и Атоса еще не было, тут дитё малое! И не будет он сильно отличаться от привычного, не волнуйтесь! А что до всего прочего - хотелось бы верить...

Рыба: Я вот тут подумала, я не столько в гордом одиночестве созревала, сколько в собственном соку варилась, как та сардина из банки. А рыба (Рыба) из банки совсем несъедобная бывает! Ну вот, посамоуничижалась, и вроде отлегло.

stella: До открытия форумов все мы в собственном соку, повзрослев, варились. То, что было в детстве, после фильмов, у большинства детством и осталось.

Рыба: Э-хе-хе... Где оно, то детство-то? И вспоминать страшно. Я - старуха безгодовая, как одна бабулька 96-ти лет у нас в деревне говорит. (Это она к тому, что какие её годы!)

jude: Рыба, Ваши рассказы не просто сьедобные, они еще и очень вкусные! Стелла, вспомилась фраза: - Похоже, кто-то в детстве не наигрался в мушкетеров... - А разве в них можно когда-нибудь наиграться?

Рыба: *** Но леди Элинор после этого разговора с племянником стало совсем не до смеха. Более того, она чувствовала, как в сердце закипает досада и гнев. Нет, ну что за девчонка, уж глаз с нее не спускаешь, а она всё равно ухитрится набедокурить! И уж выберет момент! Через несколько минут в самом дурном расположении духа миледи вошла в комнату дочерей, крепко ухватила за руку полусонную Флор и вытащила ее из постели*. Её старшая сестра приподнялась на локте, не понимая, что случилось, но мать грозно промолвила: - Эмма! Выйдите вон! – и кивнула в сторону двери. Девочка быстро вскочила и выбежала из комнаты – в такие минуты медлить и не повиноваться матери бывало опасно! Графиня нервно расхаживала перед испуганной Флор: та, босая, с полураспущенными волосами, в длинной ночной рубашке стояла перед разгневанной матерью. Миледи так и не терпелось взять негодницу за рыжую косу и как следует оттаскать, чтобы долго вспоминала, да только коса была так толста, что не поместилась бы в изящной маленькой руке графини. - Никак не думала, что вы так глупы, дочь моя, ‒ в сердцах промолвила она наконец, ‒ что не можете понять, в чем ваше благо! - Матушка… ‒ пролепетала Флор, ‒ что случилось? Что я такого сделала? - Не припоминаете? Да вы у нас просто образец кротости! – негодовала графиня: все ее надежды и мечты рушились из-за дурного характера этой девчонки! Слов нет, дочь хороша, донельзя хороша, щеки как лепестки роз, глаза зеленые, стройна, но не худа, и сложена как маленькая нимфа, уже и теперь становится заметно, вот и вообразила о себе невесть что, и даже благочестивые сестры в монастыре ничего не смогли сделать, чтобы смирить ее нрав! Какая из нее выйдет жена и мать? Ну, хорошо же, миледи велит не церемониться с бесстыдницей и посадить на хлеб и воду, чтоб не забывалась! - Каких глупостей и дерзостей вы наговорили виконту? ‒ сузила графиня рысьи глаза. ‒ Отвечайте! - Никаких! ‒ девочка всхлипнула от страха. ‒ Он принес цветы, простые такие, с болота, а я… - А вы? - Сказала, что лучше бы лилии. Но это я говорила раньше, ‒ заторопилась объяснить Флор, ‒ и не ему, а кузену Арману. Правда, виконт всё слышал… - Ах, лилии вам подавай?! Да что вы о себе думаете, королева болотная! – насмешливо всплеснула руками мать. – И чертополоха** с вас будет довольно! И как вы неосторожны! Дочь тряслась от холода и молчала. - Что дальше было? – прикрикнула графиня, и у девочки едва не подкосились ноги. - Я попросила у виконта стихи! Он же так легко их сочиняет! - Так! Какие стихи? - Не помню! – жалобно всхлипывала Флор. - Вы не приняли его букет?! – изумилась миледи. – И потребовали стихи? - Н-нет…но… - Что? - Он положил букет на землю. Ну, к моим ногам... Графиня молча схватилась за сердце. - А в стихах было что-то про ядовитый аромат! – пожаловалась дочь. – Очень обидно! И кузен Арман был неучтив, он сказал, что я это заслужила! - Ах, так вы обижены!? ‒ вспылила графиня. – Что вы еще говорили? - Что виконт красиво одет, и на лютне играет. Вот видите, матушка, ничего такого! – пожала плечами дочь и потупилась от того, что сказала полуправду. - Да как у вас язык повернулся обсуждать юного д'Алли, гостя в этом доме? Это всё? Лучше не лгите! – Флор не удалось ввести мать в заблуждение. Девочка молчала, прикусив губу. - Может, послать за розгами, чтобы освежить вашу память? - Я сказала, что виконт очень… - Ну, так что же? - …забавный! – запинаясь, тихо ответила Флор и в ужасе втянула голову в плечи. Миледи ахнула и влепила дочери пощечину. Та пискнула, грохнулась на пол у кровати и залилась слезами. Над местом действия повисла долгая пауза. - Вы дура, дочь моя! – наконец вздохнула графиня, потирая ушибленную ладонь. – Так и запомните! Леди Элинор сама вдруг вспомнила, какими полными восхищения глазами виконт смотрел на эту бестолковую заносчивую куклу, и начала тихо смеяться. Флор даже отползла назад – это было еще страшнее, чем если бы мать кричала или снова прибила её! - Если нет ума, и красота ни к чему! – наконец сказала миледи, и продолжила твердо и холодно: ‒ Мальчишка для вас был готов на всё, от счастья ног под собой не чуял! Будь вы умнее, вы бы не отталкивали его, а там, глядишь, было бы вам сколько угодно лилий! Французских лилий! Юный господин де Рошфор д'Алли оказал вам честь, обратив на вас свое благосклонное внимание. Но вы сделали свой выбор. Завтра вы возвращаетесь в монастырь, а ваша сестра остаётся, потому что ей внук принца Рогана и троюродный племянник короля не кажется забавным, а, напротив, весьма образованным и очень любезным! И кузен, граф де Ла Фер, не кажется неучтивым! - Матушка! Но Эмма некрасива, и виконт мне нравится! Очень нравится! – в отчаянье воскликнула Флор. - И что с того? – пожала плечами графиня. – Что-то мне подсказывает, что он больше в вашу сторону и не взглянет! И слезы не помогут. Извольте завтра собрать вещи и быть готовой к отъезду. Девочка с криком бросилась к ногам матери, но та, выдернув из ее рук подол своего платья и не глядя больше на дочь, вышла из комнаты. __________________________________________________ *часто бывало, что дети, особенно девочки, жили в одной комнате и спали вместе **чертополох – геральдический символ Шотландии

jude: Суровая у Флор матушка! Я пока читала - сама втянула голову в плечи. Мне тут Флор жалко... Пусть дура, пусть тщеславная кукла, но ведь девчонка же еще.

Рыба: И мне Флор жалко. Но намерения и мечты матери она разрушила, что ни говори. За то и наказана. А графиня сурова, да, особенно когда ей перечат. И жизнь у нее не сложилась, сына нет, и зятя теперь не будет - из-за этого всё. Досада и гнев - этим всё сказано. Собственно, на этом повествование обрывается. Так что не надо больше голову в плечи втягивать! Может, допишу когда-нибудь.

jude: Рыба, очень надеюсь на продолжение... Эх, чья бы корова... - у самой полно незаконченных набросков.

Рыба: jude! Так я не зря же про те подарки спрашивала

stella: Девчата, а я вот считаю, что Флор себя вела правильно! И инстинктивно правильно, как та, которая хочет к своим ногам положить усмиренного льва. Она бы играла мальчишкой- - и выиграла бы . И мамаша ее чересчур прямолинейна - угодничанием Сезара не купить.

jude: stella, мне сложно судить. Я в характере Генриха еще не вполне разобралась. Не знаю, простил бы он Флор эту выходку или нет. Но думаю, с Эммой, которая молча им восхищается, ему было бы скучно. Кстати, Сезар-"цыганенок", скорее всего, даже не обратил бы внимания на Флор. Он в даме искал в первую очередь - друга. А Флор - маленькая принцесса, ей нужны подданные, а не друзья.

Рыба: Так-так-так! Кто-то очень против феминисток был, помнится! Разве тут виконта нужно было усмирять? Он и так поклоняться ей готов был. Чего же еще нужно было, показать свою власть над ним? Повеличаться? Играть Генрихом - и выиграть? Можно ли представить себе Рошфора, которым женщина вертит, как тряпкой? А мамаша прямолинейна, согласна, но разве она угодничает перед виконтом?

stella: Э, вертела же до поры миледи Атосом.

Рыба: Миледи притворялась идеальной женой. И успешно, поскольку неглупа была. Но унижать мужа и не пыталась. Иначе была бы повешена немного раньше!

jude: Рыба, я думаю, тут все зависит от характера мужчины. У меня были наброски для "Предка", там Анна де Партене именно так завоевала Антуана де Марена. Она его высмеяла, при всем честном народе. А когда поняла, что натворила - бросилась просить прощения. В итоге - все закончилось свадьбой.

Рыба: Так ума хватило прощения попросить, вот в чем дело.

jude: Рыба, а у Флор не хватит?

Рыба: Так уже не хватило. Она и матери говорит, что, мол, я такого сделала, и пытается оправдываться, и обижена она за те стихи.

Рыба: *** Утром виконт встал совершенно здоровым, но в испарине, и таким растрепанным, что немедленно потребовал горячей воды для мытья, чтобы, как он выразился, «не показываться перед всеми во всем безобразии»! К счастью, здесь, кроме мыла, тоже употребляли отвар мыльного корня, и после волосы удавалось легко расчесать. С помощью Огюстена справившись со своими буйными кудрями и одевшись в любимый лиловый камзол, он отправился на половину графини и велел доложить о себе. Миледи имела весьма бледный вид, и Генрих испугался, не он ли тому причиной, но после ласковых уверений, что он ошибается, принес благодарность за столь искреннее участие и заботу о нем. На сем мальчик откланялся и ушел, а леди Вейр, немного остыв после вчерашнего, велела отложить отъезд дочери – сейчас совсем не стоило делать из девчонки посмешище, тем более что в доме гости. Довольно будет и того, что пока рыжая дурочка посидит под замком в одиночестве, оберегая припухшую щеку, и может, наконец, придет в разум! *** После обеда виконт попросил у лорда Эдварда позволения сказать несколько слов по приказу и от имени своего отца. Граф Вейр взглянул на мальчика с некоторым недоумением, но такое разрешение было, конечно же, тотчас ему даровано, и Генрих объявил, что через десять дней им с названым братом надлежит отбыть домой во Францию. И еще виконт прибавил, что граф и графиня де Рошфор с изъявлением почтительной благодарности просят их сиятельства лорда и леди Вейр принять от их семьи скромные подношения. Тут Генрих взглянул на шевалье де Малена, тот, в свою очередь, что-то шепнул Огюстену, лакей кивнул шевалье, склонился в глубоком поклоне перед хозяином дома и удалился, а через пару минут вернулся в сопровождении двух слуг, внесших в обеденную залу довольно большой сундучок. Лорд Эдвард удивился всей этой почти восточной церемонии, но, решив, что, может быть, у французских вельмож всегда так принято, хранил невозмутимое спокойствие. Однако надолго его самообладания не хватило – в сундучке оказалось несколько свертков великолепных шелков и два небольших деревянных футляра. Леди Элинор даже вздохнула, прижав руку к груди, при виде парчи цвета майской листвы с золотой нитью, узорчатого коричнево-медового атласа, синего бархата и прозрачной вуали жемчужного оттенка! Несомненно, госпожа де Рошфор, посылая этот подарок, выбрала самые изысканные ткани! Футляры же содержали в себе, один – набор отшлифованной голубой жилковатой бирюзы для украшения конской уздечки, а другой – ограненный ярко-малиновый камень величиной с орех, должный занять свое место в рукояти парадной шпаги. Это был, конечно, не рубин, а всего лишь альмандин*, но цвет и чистота камня были выдающимися! Арману вдруг захотелось прикрыть рот ладошкой и захихикать, но вместо этого он, вздернув подбородок, бесстрастно взирал на происходящее. Шевалье де Мален тоже напустил на себя такую суровость, на какую только был способен, а вот Генрих был совершенно серьезен, скромно-почтителен и держался естественно, так, словно ему каждый день приходилось с этим же самым выступать от имени отца! Арман ни в коем случае не мог заподозрить названого брата в неучтивости, однако никак не мог взять в толк, зачем виконту нужно это действо? И тут до него опять дошло, как уже бывало не раз: всё, что происходит сейчас – вовсе не показное тщеславие, названый брат в отсутствие отца представляет могущество, богатство и достоинство своей семьи! Примерно та же мысль посетила и лорда Эдварда, и он впервые посмотрел на виконта д'Алли не только как на хрупкого мальчишку, никак не выглядящего на свои двенадцать лет и готового разболеться неизвестно отчего, а как на наследника великой и прославленной фамилии! Арман еще подумал, что он совершенно не знал об этих подарках графа Рошфора, верно присланных с давешним курьером, но это неудивительно – Генрих ничего ему не сказал, а сам он был так занят полученными письмами, что не замечал ничего вокруг! ______________________________________ * альмандин – разновидность граната; цвет альмандинов может быть вишнёвым, малиновым, фиолетовым и буро-красным.

jude: Рыба пишет: И тут до него опять дошло, как уже бывало не раз: всё, что происходит сейчас – вовсе не показное тщеславие, названый брат в отсутствие отца представляет могущество, богатство и достоинство своей семьи!

stella: А ведь в принципе Арман должен был это знать, и понимать сразу, как наследник титула. Плохо занимались воспитанием графа.

Рыба: stella! Не могу не согласиться. Он был младшим сыном, и на него особого внимания не обращали, а потом некому стало. А сцена-то в комическом духе, можно подумать, что это спесь Генриха так проявилась. Или нескромность. Или насмешливость, которая ему не чужда. Но должен же Атос в дальнейшем не только выглядеть, но быть и чувствовать себя вельможей. В доме Рошфора этим духом все было пропитано, и это вошло в его кровь.

stella: Вообще, мне кажется, что вельможа - это целый комплекс, а точнее - осознание своей власти. И это воспитывалось и средой, и воспитателями, и образованием, и отношением с престолом. Получались и моральные уроды не только с нашей точки зрения, но и такие, как Ангерран 7 де Куси: воин, дипломат, правитель и просто человек чести. У Дюма есть фраза( мой любимый аргумент), что граф де Ла Фер был истинным, настоящим вельможей, в отличие от всей этой поросли, которую наплодил Солнышко Богоданное. Ну, что поделать, я больше люблю Атоса.))))

jude: stella пишет: граф де Ла Фер был истинным, настоящим вельможей, в отличие от всей этой поросли, которую наплодил Солнышко Подобную фразу как-то сказали об Антуане де Марене - отце статс-дамы Марии Медичи и - получается - дедушке Ла Фера по материнской линии. Графу было с кого брать пример.

Рыба: Дамы, у Атоса была такая наследственность, что это проявилось бы всё равно, но наглядной поддержки в раннем возрасте требовало. Бриллиант огранки всё же требует.

Рыба: *** Одна только Эмма думала сейчас не о знатности чьего-то рода, не о великолепии золотых тканей, и не о блеске драгоценностей – в обеденной зале внезапно сгустились сумерки, потому что четверть часа назад виконт сказал: «Через десять дней…» Что ж, через десять дней закончится жизнь и настанет существование, то же, что и прежде, без радости и без надежды. Она станет послушницей, а через несколько лет – монахиней, так, как и было для нее решено. Только как же теперь забыть этого французского мальчика в темно-лиловом камзоле, его крутые локоны, глуховатый негромкий голос и опущенные ресницы, и еще тот слегка помятый листок с псалмом Давида? О, в стихах он оставил позади библейского царя, позволяя своей собственной мысли зазвучать в согласии с теми, с древних времен известными, строками! Но он и не изменил почти ничего, уж она-то знала! Она сама тайком от святых сестер пыталась сочинять нечто, иногда ночами напролет, только не имела смелости записывать результаты своих усилий! Иногда это и в самом деле были усилия и отчаяние от своего ничтожества, а иногда строчки рождались так же, как дыхание! Надо непременно спросить у виконта, что он чувствует, когда к нему приходят стихи! От такой неожиданно смелой и невероятно крамольной мысли Эмма остолбенела и замерла с широко открытыми глазами. Она?! Она непременно спросит у виконта?!. Ох… Да! Она непременно спросит его об этом! Потому что, если не спросит, шанс, который дает ей судьба, будет потерян безвозвратно! Всё еще изумляясь своей решимости, она словно со стороны увидела себя за обедом – как-то так оказалось, что с виконтом их усадили рядом, он пододвинул ей блюдо с маленькими маковыми пирожками, а она от робости не могла проглотить ни кусочка! Оставалось лишь смотреть, как ест он, умело управляясь с новомодными вилками и прочими столовыми приборами. Но ведь он всю жизнь при королеве, итальянке по рождению, а эта мода, пусть и с большим опозданием, пришла сюда из Парижа, а к французскому двору – из Италии! Однако Эмма всё же обратила внимание на то, что месье д'Алли даже не спросил, где Флор, хоть, конечно же, заметил ее отсутствие. Но если при нем сказать сейчас «мадемуазель Флоранс», он просто вежливо улыбнется и промолчит. Потому что оставил своё увлечение в прошлом, поняла девочка, а ведь тому два дня был очарован, да что там – влюблен без памяти! «Влюблен в блестящую оболочку, ‒ с некоторой досадой думала Эмма, ‒ не удосужившись узнать, что внутри!» Виконт сделал ту же ошибку, что рано или поздно делают все мужчины ‒ мисс Вейр, молчаливо наблюдая за людьми, в свои годы уже умела понимать такие вещи. Куда как просто любить зеленые глаза и восхитительные косы… Спрашивая себя, не впадает ли она в тот же грех, пленившись одной лишь необычной внешностью мальчика, Эмма тут же с гневом запретила себе клеветать на него – Генрих был и оставался для нее существом высшего порядка! Тем временем лорд Вейр произнес несколько фраз, приличествующих моменту, виконт поклонился, слуги унесли сундук в покои графини и столовая зала опустела…

Рыба: *** На другой день Арман снова засел у себя с карандашом в руках – на листе бумаги постепенно появлялась следующая картина: названый брат как некий властитель в какой-то небывалой короне и мантии восседал на троне и смотрел до невозможности гордо и величаво. Вокруг виднелись зады павших ниц царедворцев и громоздились сундуки, полные сокровищ! Этот рисунок маленький граф ни за что не рискнул бы показать виконту, поскольку давеча тот был весьма убедителен в своей роли, но, зная его манеру подшучивать над собой и взглянув на всё это как будто бы его глазами, удержаться от соблазна переиначить вчерашнюю сцену не смог! А Генрих в это время, наверстывая упущенное, собрался на верховую прогулку. Он уже оделся, спустился к выходу и послал своего камердинера за шевалье де Маленом. Тот явился, посмотрел на своего подопечного, окинув взглядом его костюм, дернул щекой и выговорил только: - Вы не поедете. Мальчик удивился, потом нахмурился, но тут же взглянул на шевалье такими умоляющими глазами, что тот едва не сдался: когда Генрих смотрел на него подобным образом, господин де Мален вопреки самому себе готов был разрешить ему что угодно! Однако шевалье, проявив твердость, снова промолвил: - Вы не поедете. На какое-то мгновение де Малену померещилось, что виконт сейчас скажет: «Ну, почему-у? Ну, пожа-алуйста!», именно с такой интонацией, и вот тогда ему, шевалье, придется туго! Откуда взялась подобная мысль, он не знал, ведь Генрих и в детстве никогда так не делал, но г-н де Мален вполне отдавал себе отчет – если бы не его излишняя, но часто лишь показная, суровость, мальчишка, не прилагая усилий, вил бы из него веревки! Вместо нытья виконт в недоумении повел бровью, вздохнул, и в некотором раздражении бросил перчатки в шляпу, а шляпу сунул в руки стоящего позади Огюстена. - Вашего пребывания здесь осталось несколько дней! – констатировал де Мален. - Вот именно, сударь! – ответил Генрих. - Желаете задержаться, мальчик? Кажется, де Мален собрался рассердиться! Вообще-то он никогда не объяснял своих распоряжений, предоставляя виконту самому доискаться причин того или иного запрета. Генрих иногда тоже сердился на него, но выходило, что тот всегда бывал прав, а чувствовать стыд и раскаяние не слишком-то приятно! К тому же шевалье вполне был способен без лишних слов взять его за локоть, отвести в комнату и велеть не выходить без позволения. И на кого потом жаловаться? А просить о снисхождении Генриху не позволит гордость. Но хуже всего, что дня три или даже неделю, в зависимости от меры совершенной глупости, де Мален будет язвительным и колючим, как терновый куст, если вообще снизойдет до разговора! Припомнив об этом, виконт опустил глаза: - Нет, сударь! Вы правы, сударь. Я позавчера был… ‒ Генрих задержал дыхание, но всё-таки выговорил: ‒ … нездоров, а сегодня погода холодная. Я не поеду на прогулку. Де Мален даже удивился, но бесстрастие сохранил, хоть и хмыкнул про себя: «Мальчик вырос, что ли?» Генрих, всё еще не поднимая глаз, поклонился шевалье и сделал знак Огюстену следовать за ним. - Виконт! Тот не обернулся. - Ваше сиятельство господин д'Алли! – ехидно и негромко промолвил де Мален. – Но ничто не мешает вам прогуляться у замка или на башне. - Благодарю, сударь! ‒ через плечо ответил мальчик и удалился. «Всё верно!» ‒ пробормотал шевалье ему вслед, пощипывая ус. – «Смирение – вовсе не добродетель для такого юнца, скорее уж наоборот!»

jude: Рыба, мне все очень нравится! Рыба пишет: выходило, что тот всегда бывал прав Так оно обычно и получается.

Рыба: jude! А как же иначе - мальчишки всегда пытаются выйти из повиновения! Хорошо, если понимают потом, кто был прав. И хорошо, если рядом есть такой де Мален. Требования отца и шевалье не расходятся - значит, виконт будет правильно воспитан.

Рыба: *** Генрих подумал, куда пойти, и поднялся на площадку у главной замковой башни. Огюстен неотступно следовал за ним. Виконт стащил с себя плащ и присоединил его к шляпе, что держал в руках камердинер. «Навьючен, как ослик в итальянской деревне!» ‒ подумал Генрих, сказал: - Иди, ‒ и отвернулся. И тут же чуть не подскочил на месте: Огюстен, воспользовавшись моментом, быстро набросил плащ ему на плечи и даже успел расправить складки! А потом, не дожидаясь хозяйского гнева, припустил вниз по ступенькам! «Ах, ты! ‒ воскликнул мальчик, крутнувшись на каблуках, но, в самом деле, не гнаться же за собственным лакеем! – Ну, погоди же у меня!» Правда, через минуту, когда он вообразил эту глупейшую картину, ему стало смешно, и он едва удержался, чтобы не прыснуть от смеха. «Заботится!» ‒ уже примирительно подумал виконт, но все равно, сжав пальцы в кулак, показал оглянувшемуся камердинеру, что сделает с ним после. Тот замер, предчувствуя новый выговор, но утешился тем, что действовал-то он к пользе своего юного господина, и с чистой совестью отправился исполнять свои обязанности в комнате виконта. Генрих обошел всю площадку, любуясь окрестностями: с одной стороны была равнина с полями и пастбищами, огороженными невысокими каменными стенами – валуны для них извлекались из возделанной земли. С другой стороны подымались как волны пологие холмы с лиловыми пятнами вереска, а с третьей к замку подступал черный лес. Он казался черным всегда: в солнечную погоду вырисовывался зубчатой стеной на фоне бледного неба и давал резкую тень, а в ненастье темнел в тумане – недаром это место называлось Блэквудом! Там, в лесу, скрывалось маленькое озеро, где совсем недавно они плескались и дурачились с Арманом – Генрих подумал, что с удовольствием искупался бы прямо сейчас, невзирая на прохладный день! А еще он вдруг понял, что названому брату визит к дяде в эти места несомненно пошел на пользу, хоть сначала Генрих был не склонен так думать – в его представлении юный де Ла Фер понемногу переставал быть рыцарем, закованным в железные латы незыблемых правил и условностей, и уже иногда тяготился ими! Как он поддел его испанским присловьем: «прожженный» и «в чем мать родила»! Да еще и «как рыба в воде»! Он тогда и впрямь сначала размок до сморщенной кожи на ладонях, а потом прокали́лся на славу! Сказано это было очень к месту, смешно и даже слегка вольно! И это Арман?! Не поверил бы, если б сам не услышал! Это потому, что они тут одни, не иначе! У названого брата есть все шансы стать остроумцем и веселым насмешником, оставаясь при этом дворянином без страха и упрека! Генрих порадовался за него и уже улыбался, а потом, прищурившись, взглянул на небо – сквозь пелену туч проглядывал диск солнца, маленький, как серебряная монетка! «Не забыть бы про монетку!» ‒ хмыкнул виконт, предвкушая, как подшутит над ждущим хозяйской немилости Огюстеном, и тут увидел на каменных плитах площадки едва заметную тень. Вернее, две тени – свою и чью-то еще…

jude: Красота! А Огюстен - молодец, заботится о хозяине!

Рыба: jude! Бедняге, не иначе, святые угодники помогают! Беспокойная у него жизнь с таким хозяином! (Если вспомнить, что виконту 12, а Огюстену - 19.)

Рыба: *** Тень не принадлежала взрослому, это был не камердинер и не де Мален, и не Арман тоже, тот с утра опять марает бумагу. И платьев категорически не носит! Кто бы это мог быть? - Мисс Вейр? – промолвил Генрих, и с поклоном обернулся. - Но как вы узнали, месье? – изумленно воскликнула девочка, присела в реверансе, и только потом по привычке смутилась. - Это всё тень! – пояснил он. - Что? - Наши тени следуют за нами и молчат, но иногда бывают весьма красноречивы! Эмма взглянула туда, куда указывал виконт, и почувствовала, как к щекам приливает краска – тени их были непозволительно близко друг от друга! Она тихо ахнула и шагнула в сторону, а Генрих так и не понял, чем вызван ее испуг, зато понял другое – у Эммы румянец как вишня! Точно такой же он видел лишь однажды у сестры итальянских мальчишек Луиджи и Ческо. Девушка была высока и бела, словно ее не касалось солнце! Сам Генрих сделался уже как цыганенок, а неаполитанская крестьянка оставалась алебастровым изваянием! Как знать, может это сказывалось действие сока лимона, уничтожающего всякий загар? Как бы там ни было, а на щеках девушки появлялся иногда такой темный горячий румянец, свойственный смуглым черноглазым итальянкам. Но вот у Эммы он откуда? Впрочем, у мисс Вейр очень милые карие глаза… Тут Генрих сообразил, что замечтался, и сам смутился – нельзя же так пристально смотреть на благородную леди! И воспитанному дворянину самому надлежит поддержать беседу, чтобы быть приятным даме, а не ждать, что красноречивой будет тень! - Мисс Вейр, ‒ сказал он. – Смею надеяться, что я не нарушил ваше уединение, в противном случае я немедленно… - Нет, месье д'Алли! – поспешней, чем следовало, произнесла Эмма и покраснела еще сильнее, но, все же припомнив, чему ее учили, сумела добавить: - Вы вольны быть здесь или где пожелаете, виконт. В этом доме чтут законы гостеприимства! Если бы Генрих только знал, чего стоила Эмме эта фраза! Но девочка понимала, что если виконт уйдет, второй раз у нее не хватит решимости подойти и заговорить с ним, да и времени больше не будет! Виконт же вскинул на нее ресницы – оказывается, старшая мисс Вейр способна высказаться вполне осмысленно, а не только выдавливать: «Да, месье д'Алли!» Он учтиво кивнул юной леди и промолвил: - Этот замок, мисс, построен очень удачно. У его подножия будто весь мир сошелся во всем многообразии картин природы – холмы, вон те поля, ручей и лес, а Блэквуд-Касл стоит на возвышении и господствует над этой землей. - Вы тоже заметили? - Как же не заметить? Вы, верно, очень любите эти места? - Больше всего на свете! – радостно откликнулась Эмма, и Генрих понял, что нашел правильную тему. - А у вас во Франции как? – спросила девочка. - Так же. Ну, почти! – улыбнулся виконт. – Представьте чуть всхолмленную равнину, и из земли вдруг поднимается огромный камень. Плоская скала. На ней и стоит замок… Эмма тут же вообразила белые стены, блистающие под солнцем, легкие башенки, возносящиеся до самых облаков, террасы с деревьями в кадках, лесенки и цветные стекла витражей – в каком еще жилище может обитать этот мальчик? - … Ему шестьсот лет, ‒ продолжал между тем Генрих, ‒ и он перестроен раза три, а то и четыре, и последний раз – перед свадьбой родителей. Так что замок и старый, и новый. Он называется Рошфор, а это и означает… - «Твердыня на скале»? Очень красиво! Генрих даже удивился: с кем это он сейчас болтает, неужели с Эммой? Да нет, с незнакомой девочкой, у которой такие теплые глаза и краска на щеках как вишня, и которая улыбается искренне, а не жеманно и не по обязанности! Как она сказала, «твердыня на скале»? Лучше бы и он сам не придумал! - Как поэтично, мисс Вейр! Я-то полагал, что мой дом – это просто каменная крепость – не более! Генрих усмехнулся, рассмеялась и Эмма, почувствовав себя намного свободнее, чем прежде – виконт говорил, не умствуя и не рисуясь, и – о, чудо! – смотрел на нее уже с интересом! - Месье д'Алли, скажите, как это – сочинять стихи? – бросилась в омут головой Эмма. - Э-эээ… ‒ оторопел Генрих. – По-разному. А зачем вам? - Так… ‒ пожала плечами девочка и с мимолетным ужасом подумала: «Вот и я кокетничаю не хуже Флор!» - Иногда очень просто, весело даже, а иногда… Виконт умолк, подбирая нужные слова. - А иногда бывает боль вот тут, повыше сердца? – спросила Эмма. - Да, именно. Однажды, мне тогда было лет семь, я переводил для королевы с итальянского, и за час получилось несколько страниц. Я был как в угаре, а потом думал, что умру… Но… Но вы почему знаете, мисс Вейр? – воскликнул вдруг Генрих. – Вы тоже… О, неужели вы тоже?! Прочитайте что-нибудь! - Я не знаю… Не могу. Вот… ‒ Эмма вытащила из кармана юбки свернутый трубочкой листочек и протянула ему. - Можно? Девочка пожала плечами, потом неуверенно кивнула, всё же соглашаясь. Виконт взял листок, развернул и пробежал глазами написанное. На лице его отразилось изумление, и он прочитал: Когда на землю ночь нисходит, молчалива, Тогда в полночной тьме ясней огонь души. Всё истинное в нас и в мире не крикливо, И лучшие стихи рождаются в тиши. - Но что это? Как?! – ахнул Генрих. Эмма молчала. - Это должно быть первым катреном сонета! Или последним! - Вы напишете его? - Нет! Его напишете вы, мисс Вейр! Что еще у вас есть? О, покажите мне! Эмма была даже немного напугана такой горячностью и взглянула на него с робостью, сжав руки перед собой. Но почему-то мысли ее в этот миг были совсем не о стихах! Она опять думала, что никогда прежде не видела таких волос, как у виконта! Вот у кузена Армана они черны, как вороново крыло, и лежат волнами, но у месье д'Алли они темные, вьются крупными завитками и отливают голубоватым блеском! В глазах мальчика еще таяли искры восторга, и взор его блистал точь-в-точь как сапфир, что на Троицу пожертвовала монастырю одна знатная дама. «До чего яркие глаза, им бы надо быть темнее! ‒ отметила Эмма. ‒ Да они и темнее при свечах, как лепестки барвинка или других синих цветов! И вот еще шрам какой приметный!..» Куда бы еще завлекли девочку подобные мысли, неизвестно, но виконт промолвил: - Простите, если я требую невозможного! Эмма словно очнулась. - Нет… ничего другого нет! - Как же так? - В монастыре подобное не дозволяется, только заданные уроки. Раз в месяц можно написать родителям, и по праздникам тоже, сверх утвержденного порядка, но письма запечатывает сама настоятельница. Еще можно помогать сестре-управляющей вести счета или переписывать рецепты травяных настоев для больных. Делается это ученицами по очереди, это вроде послушания. - Ох… ‒ вздохнул Генрих, подумал: «Это не монастырь, это тюрьма!», но ничего не сказал. - Таковы правила, сударь. Зато можно пользоваться библиотекой. Пожалуй, это было единственным преимуществом монастырской жизни – то, что называлось библиотекой у графа Вейра, более напоминало кладовку или чулан! - Да, я понимаю вас, мисс Вейр. С книгой никогда не бывает одиноко. - Вам знакомо это чувство, месье д'Алли? В Париже и при дворе вокруг вас всегда такое множество людей, все вас знают, и вы всех знаете! Это так замечательно! - Ну, как сказать! Иногда хочется убежать от всех. И я... я так и делаю, прячусь в кабинете королевы! – хмыкнул Генрих. – А ее величество берёт с меня за это штраф. - Ох, и дорого? - Да, изрядно! Уходя, я должен оставить там стихотворение или перевод. Эмма захихикала, удивившись изобретательности и остроумию французской королевы. - Королева Мария разбирается в литературе? - Как тонкий знаток и ценитель. Еще и в живописи, и в драгоценностях. - Ах! В рубинах и сапфирах? - Более всего – в жемчуге. У ее величества много-много жемчуга! - Да что вы? - Очень много! Он очень красивый, я видел! Никто при дворе не осмеливается носить свои жемчуга, потому что королева… - Разгневается? Генрих наморщил нос и прищурился. - Велит казнить? – ахнула мисс Вейр. - Нет, что вы! Просто попросит подарить его ей. Как же тут откажешь! Эмма прыснула, а Генрих посмотрел на девочку, и поразился перемене в ее внешности – беззаботное веселье делало ее удивительно привлекательной! Ей надо чаще быть веселой, это несомненно, сосредоточенность, а то и уныние, совсем не пристали ей, но для этого ее жизнь должна перемениться. Нужно бы уехать в Лондон, свести знакомства, закружиться в праздниках и прочих светских удовольствиях, да так, чтобы устать от них, а потом приехать на несколько недель отдохнуть здесь, в Блэквуде! И, главное: не вспоминать о монастыре! Но это возможно только в одном случае – в случае скорого замужества! Виконт понимал, что это вряд ли произойдет, и мисс Эмме особенно рассчитывать не на что: от этой грустной мысли ему захотелось тяжело вздохнуть, но он удержал улыбку, чтобы девочка тоже смеялась. В этот момент во дворе замка появилась старая нянька сестер де Вейр. - Мисс Эмма! – восклицала она, ковыляя на больных ногах. – Где же вы, мисс? Откликнитесь, юная госпожа! - Ах, это старая Нэн! - Ваша служанка? - Да. Мне нужно идти. Она совсем с ног сбилась, и теперь будет стонать и охать всю ночь! - Конечно же, мисс Вейр. Но… - Что, месье? - А вы… вы еще придете? Покажете мне окрестности замка, так, как их знаете вы? - Хорошо. Завтра в полдень! – весело кивнула Эмма. – Но сейчас мне нужно поспешить! - Позвольте проводить вас, мисс Вейр! – сказал ей вдогонку Генрих. Первым побуждением девочки было отказаться, но она вдруг передумала! - Благодарю, виконт! – Реверанс ее был вполне светским! Тут Генрих испытал секундное замешательство: как же подать даме руку без перчатки? И он сделал то, что до него делали сотни других кавалеров – обернул руку краем своего плаща! Чинно спускаясь по лестнице об руку с месье д'Алли, Эмма неожиданно почувствовала себя герцогиней! Ни она сама, ни виконт не знали, что в это самое время из окон жилого крыла замка за ними наблюдают как минимум двое…

jude: Рыба, восхитительно!

Рыба: jude! А я уж борща наварила, жду, когда в него тапкОВ накидают...

jude: Рыба, не дождетесь!

Рыба: jude! Вот прикопается кто-нибудь к тем самым монастырским порядкам, или к описанию замка Рошфор - и дождусь!

stella: Прикапываться не буду - просто не знаю. Мне очень понравилось. Дети на грани, когда просыпаются первые чувства. Очень тонко получилось.

Рыба: stella! Ох! Вздохнула с облегчением! А вот не будет виконту с Эммой скучно! И за это "на грани" получит же он от де Малена!

stella: Э, раньше времени не намекайте даже.

Рыба: stella ! Да я молчу, как Рыба...

Рыба: *** Генрих тихонько постучался у двери де Малена. - Входите, открыто! – откликнулся тот, и мальчик перешагнул порог. Шевалье отложил в сторону свою шпагу, лезвие которой натирал до зеркального блеска суконной тряпочкой, и поднялся навстречу виконту. - Господин д'Алли, вы чего-то желаете? Генрих взглянул на де Малена – тот был мрачен и, кажется, не расположен беседовать. Мальчик никак не мог предположить, что это о́н так огорчил шевалье, ведь сегодня он не стал спорить из-за прогулки верхом, а поспорить хотелось, и виконт даже гордился, что сумел сдержаться – ведь каждая маленькая победа над своим нравом и дерзким языком давалась ему нелегко! Генрих тут сравнивал себя с Арманом, но до названого брата ему было как до звезд в небе! Правда, любая дорога начинается с первого шага, и этот шаг был, без сомнения, сделан. И еще отказ от прогулки обернулся такой чудесной встречей с Эммой! Размышляя таким образом, виконт решил, что всё-таки не он явился причиной дурного расположения духа шевалье, и промолвил: - Сударь, мне нужны деньги. Де Мален, кажется, не ожидал подобной просьбы, а вот Генрих был вполне готов к его удивлению. Некоторой суммой он располагал, да только кошелек был в комнате, а ему нужно было, чтобы пара экю звенели в кармане! - Скажите, что вам необходимо, и я пошлю купить это, ‒ ответствовал шевалье. Он смотрел на мальчика – тот был оживлен, и даже легкая улыбка бродила у него на губах! Во всем его облике не было ни тени смущения, ни замешательства, ни осознания своего ненадлежащего поведения – ничего, а должно было бы, судя по тому, что де Мален только что наблюдал в окно! - Сударь, ‒ сказал виконт, – ни за чем посылать не надо. Просто дайте мне немного денег! - Для чего, позволено ли будет узнать? - На доброе дело, шевалье! – улыбнулся Генрих, да так, что на щеках на минуту появились ямочки и сбоку блеснул остренький зуб: ни дать ни взять шкодливый котенок-подросток, затеявший очередную шалость! - У вас разве не осталось своих денег? - Осталось, и много, но они там, в моих вещах, а мне надо прямо сейчас! - Сколько? – спросил де Мален, открывая шкатулку и развязывая кошелек. - Э-эээ… Ну… два экю! Двумя монетами, конечно! Шевалье удивился такой сумме, и тут же выдал виконту просимое. Мальчик снова улыбнулся, сказал: - Благодарю! – и направился к двери. - Господин виконт д'Алли! – остановил его де Мален. – Я надеюсь, что вы понимаете, что делаете, и не раскаетесь после. - Ну, конечно же, шевалье! – откликнулся Генрих. – Не беспокойтесь! - Однако же, я беспокоюсь! Виконт обернулся на пороге. - Что такое? Почему? - Причина вам неизвестна? – Тон шевалье вдруг сделался язвителен, и это насторожило Генриха. - Н-нет, ‒ протянул он. – Простите, но – нет! Я виноват в чем-то? Де Мален потемнел лицом. - Молодой человек, не думаете ли вы, что будучи хорошо принятым в чужом доме, вы обязаны проявлять бо́льшее уважение к его хозяевам? Кажется, шевалье разошелся не на шутку, раз выдал такую длинную тираду, а не ограничился парой слов – на него это было совсем не похоже, и Генрих понял, что тот вне себя от праведного гнева, но только одного никак не мог взять в толк – причем тут он? - Сударь, кто-то жалуется на меня? Арман? Нет? Или госпожа графиня недовольна мной? Или граф? - Полагаю, вам надо подумать на досуге о своем… слишком легкомысленном поведении. Досуг я вам обеспечу. - Но… ‒ Генрих не понимал, чем заслужил подобный упрек, ему надо было скорее идти к себе, а шевалье непонятно с чего разбушевался! Начиная закипать, виконт приподнял бровь, вскинул голову и уже надменно вымолвил: - Шевалье, я допускаю, что провинился, но всё же желал бы узнать, в чем моя вина?! Де Малену захотелось взять мальчишку за шиворот и как следует встряхнуть: узнать он желает! Если иногда он спускал ему дерзость, то наглость стоило пресекать немедленно! - Виконт, не находите ли вы, что недостойно дворянина компрометировать мадемуазель Эмму де Вейр, у всех на виду обмениваясь с ней записками. Странно, что мне приходится объяснять вам это! «Не с одной, так с другой! Вот так прыть! ‒ подумал шевалье, и у него задергалась щека. ‒ А года через два-три ангелочек наш и вовсе ни одной юбки не пропустит!» - Какими записками? ‒ опешил мальчик. - Одна из них лежит в вашем кармане. Ложь тоже не красит дворянина! Очевидная ложь! Генрих чуть не упал от подобного обвинения – де Мален часто указывал ему на недостатки, но чтобы обвинять во лжи?! Мальчик стоял, потупившись и прижимая пальцы к виску, пересеченному шрамом: там внезапно запульсировала боль. Перед его глазами проплывали картины беседы с Эммой: вот он оборачивается к ней, вот они стоят у невысокого ограждения, и он указывает на лес и холмы, вот рассказывает о замке в Рошфоре, а потом… Потом берет из ее рук листок! Да, его нечаянная встреча с мисс Вейр вполне могла быть истолкована превратно! Оба, не имея дурных намерений, вовсе не думали об этом, хоть на площадке у башни они были видны как на ладони всем, кто захотел бы их увидеть. И еще эта записка со стихами, теперь лежащая в его кармане… Это было неосторожно, ах, как неосторожно, но сегодня де Мален несправедлив! От этого что-то больно сжалось внутри, очень больно, почти нестерпимо! - Так вот как вы обо мне думаете? – переведя дух, упавшим голосом сказал виконт, и губы его задрожали. – Вот, возьмите! Генрих протянул шевалье скрученную трубочкой бумажку. - Хорошо! – промолвил тот и уже собрался бросить ее в камин, но мальчик отчаянно рванулся за его рукой. - Нет!!! Нет, пожалуйста!.. Прочтите! Де Мален нехотя развернул записку, но смотрел поверх нее на виконта – знакомиться с ее содержанием он считал излишним. - Вы настаиваете? - Да, читайте! Шевалье опустил глаза в мятый листочек, прочел раз и другой, а мгновение спустя озадаченно думал: «Чё-ерт! Стихи! Кажется, недурные, а может, и нет. Я в них ничего не смыслю! И почерк не виконта! Эта маленькая монашка тоже… Ох, вот черт!» Де Мален мог бы еще долго мысленно сокрушаться по поводу этакой неожиданности, но тут услышал нечто, от чего его бросило в пот: мальчик дышал с характерным присвистом! Неужели опять?! Выругав себя уж совсем непроизносимо, шевалье отбросил в сторону записку, сгреб виконта в охапку, подтолкнул к окну, распахнул его, делая все одновременно, словно у него было восемь рук, расстегнул верхние крючки камзола Генриха и строго распорядился: - Дышите и считайте! Делайте, как ваш отец велел! Ну же! – и легонько встряхнул своего подопечного, боясь, что с ним сделается приступ удушья, хоть с годами болезнь эта постепенно сходила на нет. Виконт повиновался, и скоро посеревшие губы его стали белыми, а потом чуть порозовели. Как обычно, пролились слезы, он сморгнул их и выпрямился, освобождаясь из рук де Малена. Почувствовав внезапную слабость, Генрих присел на стул и некоторое время сидел, не шевелясь, глядя в одну точку. - Сударь! – наконец поднявшись, тихо промолвил он, уже дыша спокойно и вполне овладев собой. – Я огорчен вашими подозрениями и недоверием, но сердца на вас не держу – вы лишь исполняли свой долг… так, как привыкли его понимать. Однако если вам тяжело находиться рядом с тем, ‒ Генрих вскинул голову и голос его окреп, ‒ с тем, кто полон несовершенств, как физических, так и нравственных, то по возвращении в Париж ничто не мешает вам заявить его сиятельству графу де Рошфор о прекращении ваших обязанностей в отношении меня. Шевалье хотел было возразить мальчику, но тот не дал ему сделать этого: - До тех же пор я надеюсь, что ваши попечения обо мне ограничатся лишь функциями охраны, как и предписано вашим контрактом. Де Мален прикусил ус: он уже не сравнивал виконта с подросшим котенком, похоже, это был молодой хищник покрупнее, и он пробовал показывать зубы! Шевалье не нашелся, что ответить: он понимал, что, проявляя свое обычное рвение и, по обыкновению, не особенно стесняя себя в выборе выражений, ненароком перегнул палку, но каков виконт! Да покруче отца со временем будет, хоть телесный облик мальчика говорит об излишней чувствительности, даже хрупкости. Но внешность бывает обманчива! К тому же, де Мален за прошедшие годы успел привязаться к мальчишке, и по всему выходило, что общение с ним заменяло ему то, что у всех остальных людей и называется повседневной жизнью с неизменными заботами о ком-то из близких. Да и куда бы пошел шевалье, если не в свой флигелек в парижском особняке Рошфора, не был бы занят проверкой дежурства охраны, не сопровождал бы графа или виконта в городе? Он пошел бы в трактир беседовать с кувшином дешевого вина, и вся его карьера завершилась бы где-нибудь в придорожной канаве нелепой и некрасивой смертью от беспробудного пьянства! Это де Мален очень ясно видел: такой финал нимало не волновал его когда-то, в другой жизни, но не теперь! И мальчик не заслуживал того, чтобы остаться один-на-один с этим миром! - Сударь! – наконец промолвил он. – Сожалею, что был излишне скор в суждениях. Виконт знал, каких усилий стоили де Малену эти слова и кивнул: - Принято, шевалье. - Однако я всё равно прошу подумать о возможных последствиях некоторых ваших поступков, ‒ не сдавался упрямый де Мален. - Непременно! – ответил Генрих, поднял с пола злосчастный листок, скомкал его и бросил в огонь. – Потому завтра и в последующие дни – не волнуйтесь, их осталось немного – вы неизменно будете сопровождать меня на прогулках с мадемуазель де Вейр. Я нахожу, что и в самом деле мне лучше не оставаться с юной леди наедине. Де Мален открыл и закрыл рот. Виконт смотрел, нахмурившись, но не гневно и надменно, а…слава богу, кажется, уже с некоторой иронией! Это природная отходчивость возобладала! Шевалье прикинул, что ему придется вытерпеть и вздохнул: что ж, сам виноват! Но одно дело – ездить с виконтом верхом, или, скажем, показать очередной фехтовальный прием и тут же отработать его, смотреть, как он плавает или, чего греха таить, лазает по деревьям, но вышагивать позади и слушать весь этот галантный бред, который вынужден говорить молодой человек в беседе с девицей – увольте! Сейчас де Мален даже согласился бы, если бы мальчишка выразил желание залезть на шелковицу, как однажды случилось в Рошфоре! Запретное дерево манило лакомыми ягодами, и тем больше их было наверху, среди хрупких ветвей. Вот виконт и свалился оттуда, пролетел сквозь крону, но, к счастью, зацепился одеждой сначала за одну ветку, потом за другую, как жонглер* раскачался на нижней, оцарапал руки ‒ и приземлился невредимый! С прорехой на штанах! Шевалье все равно подхватил мальчика, сердце оборвалось, а потом его разбирал смех. Граф же только постоял над сыном, гневно дыша и держа как розгу обломанную ветвь, даже замахнулся, а потом отшвырнул ее прочь, ушел и заперся у себя – надо думать, вспоминал такое же свое приключение! С той лишь разницей, что он был постарше, а вдовствующая герцогиня не была так снисходительна к своему беспокойному чаду! К досаде де Малена, в окрестностях Блэквуда не было ни одной шелковицы, одни елки, сосны, вереск да нещадно вырубаемая козья ива в особо сырых местах, и потому надеяться ему было не на что – волей-неволей придется согласиться с пожеланием виконта! Шевалье смущал возраст Эммы, уже вполне невесты, а мальчишке, видите ли, вздумалось гулять с мадемуазель! Барышне, должно быть, не служанка нужна, а компаньонка, да и самому ему в таком случае не лакей в провожатые нужен! И как тут соблюсти приличия? Спросить совета у мадам графини было бы правильнее всего, да только выглядеть перед такой красивой дамой полным дураком не хотелось. Черт бы побрал эти правила, запутанные, странные, противоречивые! Поневоле заморочишь себе голову, пытаясь отыскать в них хоть крупицу смысла! Генрих тем временем уже совсем пришел в себя и с некоторой долей злорадства придумывал, как завтра между делом обратится к де Малену и спросит его мнения о каком-нибудь латинском стихе! С невинным видом и взмахом ресниц! Скрежетание зубов шевалье будет звучать, как музыка, а потом… Потом он еще вежливо попросит его нарвать букет цветущей смолёвки! Собирающий розовые цветочки де Мален! Гм, да… Картина стоила того, чтобы на нее полюбоваться! И вот будет потеха, когда его пальцы склеятся от липкого сока, к ним станет приставать всякий сор, и он не отмоет их до самого отъезда! А отмыть это просто, крепким вином, например, но виконт этого ему ни за что не скажет! Лелея планы мести, Генрих прикусил губу, но шевалье всё же заметил выражение лица своего подопечного и заранее приготовился к худшему: мальчишка был чертовски изобретателен во всякого рода проделках, та его выходка на озере с маленьким Арманом чего стоила! Радовало одно – мир, кажется, был восстановлен! «А ведь самообладание у мальчика есть!» ‒ подумал шевалье, а виконт поклонился и сказал: - Прошу простить, если я был непозволительно резок, господин де Мален! - Хочу просить у вас того же, господин д'Алли! – ответствовал шевалье со взаимным поклоном, после чего Генрих, кивнув еще раз, вышел. _____________________________ жонглер* ‒ ремесло жонглера в средние века предполагало умение играть на музыкальных инструментах и петь, затем еще и быть акробатом, фокусником, знать интересные истории, уметь их забавно рассказывать, подражать пению птиц, жонглировать ножами или яблоками, показывать клоунаду, шутить, порой даже неприлично

jude: Ох! Хорошо, что мир восстановлен. :)

Рыба: Всерьез не поссорились, но...

stella: Это не ссора, это серьезная заявка на умение ставить на свое место. Знай свой шесток! Как Атос Планше поставил на место в Виконте.

Рыба: Это да, заявка. Другое дело, что де Мален - дворянин, и Генрих его уважал и довольно тепло к нему относился, после всего, что тот для него сделал. (Эти события пока "за кадром".) Ну, а мальчишкам в этом возрасте вообще свойственно нос задирать: "Всех уволю!"

Рыба: *** Генрих вернулся к себе, и, к счастью, не встретил Армана – тот сразу заметил бы, что с названым братом что-то не так. Может быть, он промолчал бы из деликатности, но всё равно бросал бы на него тревожные взгляды – объяснять тому, в чем дело, у виконта не было ни сил, ни желания. Огюстен исполнял свои важные обязанности – разбирался с кучей одежды своего юного господина, поскольку отъезд был уже не за горами. Всё должно было быть подсчитано и разложено по своим местам – сорочки, только что принесенные от прачки и сладко пахнущие от утюга, прочее белье, переложенное мешочками с душистыми травами, чулки, несколько камзолов из сукна, бархата и тафты, перчатки, воротники и ленты, штаны, туфли и сапоги – все, что необходимо юному дворянину, чтобы выглядеть сообразно своему положению! Огюстену нравилось распоряжаться всем этим добром: ладно сшитые и красивые вещи вызывали у него уважение, которое и подобало его маленькому господину. Нет, ну до чего же тонкое полотно, как мерцает шелк, а бархат, а позумент! А в Париже таких вещей вообще несколько сундуков! Правда, виконт рос, и кое-что из совсем неношеной одежды доставалось его младшему брату Филиппу-Кристиану. Вот уж негодный ребенок! На нем будто всё горит и тлеет: то локоть прорвется, то отпорется подкладка, то чернильное пятно явится само, то палец из протершегося чулка выглядывает. Беда! Правда, это не было бедой Огюстена, но все равно вызывало его внутренний протест. Камердинер Генриха был модником в душе: пройдет несколько лет, и ему еще выпадет счастье удовлетворить эту страсть – одежда, отвергнутая молодым виконтом, будет переходить в полное и безраздельное его пользование, и почти без всякой переделки еще не раз послужит к тщеславной радости честного малого! Увлекшись приятной работой, Огюстен не сразу заметил, что дверь отворилась. Генрих, хоть и выбитый из колеи недоразумением с де Маленом, от своих планов в отношении камердинера отказываться не собирался. Тот же, распялив на растопыренных пальцах чулок, пристально изучал его на предмет наличия дыр или иного какого несоответствия идеалу: вот бывает, постирают недостаточно тщательно, и на пятке так и останется грязноватый след, а дальше – больше, а там и совсем пропало. Как же господину надеть такое? Никак невозможно! Виконт был вынужден кашлянуть в кулак, чтобы привлечь внимание лакея. Поклонившись и отложив чулок, парень замер, ожидая приказаний, а еще более ожидая… расправы? Нет, если правду сказать, хозяин незлобив, это только в самый первый день их знакомства пятилетнее дитя, насупившись, снова и снова упрямо сбрасывало с ноги туфельку, испытывая его терпение и выдержку, а двенадцатилетний умудренный жизнью Огюстен снова и снова надевал ее, и потом целовал ручку – и переупрямил! Малыш захихикал, и всё наладилось, и так и шло до сих пор! Однако за прошедшие семь лет Огюстен поумнел еще больше, повидав рядом с господином многих вельмож и изучив их нравы, и теперь не знал, что будет: виконт смотрел на него пристально, чуть прищурившись и склонив голову – должно быть, измышлял наказание! От такого взгляда неизменно и неотвратимо холодело в животе и становилось неловко до поджимания пальцев в башмаках – как тут не вспомнить святых угодников? Вот и сейчас камердинер вознес им тихую молитву, потому что виконт сделал ему знак повернуться. «Ох, что же это делается? Прибьет всё-таки, или помилует? Пинка даст, что ли? Неужто от братца названого научился?» В свои девятнадцать Огюстен не был слишком высоким, а сейчас еще и ссутулился, и тут Генрих, поднявшись на носочки, напялил на него свой плащ и припечатал ладонь ему между лопаток, не слишком крепко, словно выбивая пыль. Камердинер остолбенел на мгновение: он служил виконту как только мог, что ж, если тот хочет, послужит и вешалкой для одежды! Всё же еще раз помянув святых угодников, парень с опаской повернулся – юный господин смотрел на него, слегка изогнув бровь, и протягивал руку. Для поцелуя! Надо же, что-то новое! «Ну, это что! Это мы с удовольствием!» – возликовал Огюстен, прикладываясь к тонкой руке мальчика, и тут же почувствовал, как в его ладонь скатилось что-то маленькое. Монетка! Ее виконт незаметно удерживал между пальцами, во́т так ловко придумано! Еще что-то серебряно блеснуло перед его глазами. - А это – за прошлое, ‒ сказал виконт, вручая Огюстену еще экю. – Я пообещал, да не отдал. Будь любезен, избавь меня от сапог и подай туфли. Кажется, завтра снова наступит лето, потеплело. Генрих присел на стул, вытянув ноги, и понял, что очень хочет закрыть глаза. На час, никак не меньше. Он даже склонил голову к плечу и покачнулся. - Ваше сиятельство? – забеспокоился камердинер. - А? – вскинулся Генрих. – Скажи, до обеда еще долго? Есть час времени? - Полтора, сударь. - Хорошо. Я, пожалуй, прилягу, а ты непременно разбуди меня через час, даже если я стану браниться. - Непременно, сударь! - Даже если буду грозиться пожаловаться на тебя отцу. - Ох! Как прикажете, сударь! - Даже если снова пообещаю женить тебя! - Что?! Нет!!! - А что такое? Ты против? - Эх… Не извольте беспокоиться, разбужу, сударь! Генрих позволил Огюстену стащить с себя сапоги, снять камзол, и повалился на кровать. Он думал, что заснет, еще не успев коснуться подушки, но в голове тяжело ворочались мысли о том, что он всё-таки обижен на де Малена, и что мир устроен неправильно: зачем люди ищут во всем дурное, одни лишь нечистые помыслы? Так не оградишь от зла, это неверный путь! И еще собственная слабость была ему нестерпима – он вздрогнул и метнулся на кровати. Кто же это придумал, что он болен? Это не удушье вовсе, просто он вспыльчив не в меру! «Нет, так больше нельзя! Вот ведь правду говорят – задохнулся от гнева!А если бы за врачом послали? Только не это!» От знакомства с эскулапами разных мастей его трясло, и ноги отнимались. От страха. А причина была проста: тот хирург, что почти избавил его от шрама, был весьма искусен, но… Маковый настой лишил виконта возможности двигаться и ясно соображать, но не лишил возможности чувствовать. Он заранее знал об этом по предыдущему разу, но поддался увещаниям, решился и терпел. Хирург тоже знал об этом и работал аккуратно и быстро. Но с тех пор одно упоминание о болезнях и врачах приводило мальчика в трепет. Это были последние внятные мысли Генриха ‒ он еще раз дернулся, потер висок и заснул. К счастью, ему не снилось ничего.

stella: Страх перед живодерами-врачами вполне уместен.)))) Сценка живая какая! И не братается вельможа со слугой - это точно. Да, не читали вас еще все эти сторонники демократии.))))

Рыба: Так всё по науке исторической. Господа и слуги существуют в параллельных пространствах. А сторонников демократии по-нынешнему... Попадись они мне!!!

jude: Согласна со Стеллой - сценка замечательная!

stella: Попадутся они еще вам, эти демократы! Каждый раз меня умиляет, что говоря о прошлом, пьют чай со своего электрочайника, напрочь игнорируя условности и законы прошлых эпох.

Рыба: А меня уже не умиляет, а совсем наоборот. То ли косность мышления, то ли нарочно они это...

Рыба: *** Леди Элинор уже с полчаса неподвижно стояла у окна, глядя на маленькую мощеную площадку у главной башни. Надо бы устроить там что-то вроде террасы: вместо апельсиновых деревьев в кадках вполне сойдут можжевельники, выкопанные в лесу, а по стене пусть вьется плющ или дикий виноград. Леди, прикрыв глаза, словно от внезапной боли прикусила губу и едва не застонала: не так давно она вообще сочла бы ниже своего достоинства думать о каких-то можжевельниках из леса! Юная графиня в первое время своего замужества мечтала об устройстве цветников и сада, о лавровых и померанцевых деревцах, зимующих под стеклом оранжереи, о том, чтобы пригласить архитектора и посоветоваться с ним о создании на месте ручья нескольких прудов с каскадами, а то и фонтана! Да и внутренние помещения замка нуждались в новой отделке! Сил хватило лишь на свои собственные покои, а потом частично расстроенные дела супруга, быстро поглотившие ее приданое, рождение дочерей и заботы об их воспитании, необходимость время от времени поддерживать арендаторов, два предыдущих неурожайных года и прочие постоянные расходы заставили ее забыть о делах, не имеющих первостепенной важности. Так шли годы, но блеска иногда еще хотелось! Утратив свою первую молодость и некоторые иллюзии в скучном супружестве с графом, леди обещала стать в будущем типичной провинциальной землевладелицей, вынужденной самолично вникать в дела поместья, чтобы в одночасье не лишиться средств к существованию, и точно знающей, что она может себе позволить желать, а чего не может. Так вот, устроить терраску она может пожелать! С можжевельниками… Впрочем, воображение все равно рисовало чудесные виды преображенной площадки у замка, и хоть та давно была пуста, дети, виконт и Эмма, снова и снова спускались по мраморной, а не простой каменной лестнице, и вокруг цвели… нет, не яркие свечи плакун-травы, а розы в мраморных же вазонах! Всё еще глядя вниз и в задумчивости прижимая согнутые пальцы к губам, графиня со смутной тревогой в сердце поняла, что сегодня что-то бесповоротно изменилось. Но что? Она отошла от окна, позвала горничную и велела сходить за Эммой. Через десять минут девочка предстала перед матерью. - Матушка… ‒ поклонилась Эмма и застыла на пороге, опустив глаза. - Подойдите, дочь моя! – повелела миледи, и когда та приблизилась, твердыми пальцами взяла ее за подбородок. Девочка взглянула на мать и снова потупилась, но этого мгновения было довольно, чтобы леди Элинор успела разглядеть во взоре дочери тень мимолетного испуга, потом отчаянную храбрость и, наконец, восторг от этой своей храбрости! И радость, и живой блеск! Это у Эммы-то?! «Да она же… мила?! Право, очень мила! Нет, просто хорошенькая! – в изумлении подумала графиня. – Что же всё-таки произошло?» - О чем вы говорили с виконтом, Эмма? – негромко спросила она. Щеки девочки вспыхнули и стали совсем как вишня. - О Франции, о королеве Марии и ее жемчуге, о замке в Рошфоре и о литературе, матушка! – ответила дочь, глядя внутрь себя, и снова вся засветилась от радости. - А что еще сказал вам месье д'Алли? – неспроста задала такой вопрос графиня: с чего это девчонка сияет так, что на себя не похожа? - Виконт спросил, приду ли я к башне завтра? «И только-то?» – со вздохом разочарования подумала леди Элинор и промолвила: - И вы, конечно же, отказали? - Нет, матушка! – распрямила плечи Эмма, подняла голову и, наконец, улыбнулась. - Было что-то еще? – с надеждой спросила миледи. - Виконт похвалил мои стихи, ‒ не побоялась признаться девочка. - Ваши… что? – растерялась мать. - Стихи… «Стихи? Господи, какой вздор! Этого еще не хватало! ‒ промелькнуло в голове у графини, а потом она хмыкнула: ‒ Умная девочка тоже сочиняет стихи? Они с умным мальчиком нашли друг друга? И им довольно этого, чтобы радоваться?» Видимо и в самом деле этого было довольно ‒ в карих глазах девочки читалось воодушевление и спокойствие, и… Нет, не упрямая дерзость, а несвойственная ей ранее уверенность. Неожиданно для самой себя миледи протянула руку, но всё же не решилась погладить дочь по пламенеющей щеке и только убрала с ее лица вьющуюся каштановую прядь. - Вы счастливы, дочка? - Да, мама! Да! – И Эмма, опустившись на колени, покрыла руку матери поцелуями. Хоть кто-то счастлив в этом доме! - Полно! Идите! – досадливо повысила голос миледи, махнула на дочь рукой и отвернулась к окну, чтобы не выдать волнения. Дверь за Эммой закрылась, и графиня в изнеможении присела на стул. «Вот оно, то самое! – думала она. – Надо срочно сшить пару платьев, девочка собирается расцвести! Сколько же ей ходить в этом убожестве? И надо подумать о приданом! Не будет никакого монастыря, я не позволю!» Леди Элинор лихорадочно подсчитывала, какую сумму удастся собрать к концу года, но по ее подсчетам выходило слишком мало. Что ж, придется продать… что-нибудь! Например, бирюзу и тот красный камень, хоть Эдвард будет недоволен, и самое дорогое из тканей – синий бархат! Впрочем, зачем продавать? Можно отдать всё это за Эммой, так даже лучше! А там видно будет! И обязательно потребовать уплаты долгов с арендаторов графских земель! И переломить гордость, написать двоюродной тетке в Лондон, старой чопорной и заносчивой карге, сквалыге и ругательнице, пусть обеспокоится будущим внучатой племянницы! - Дочь подросла! – прошептала миледи. – Пресвятая дева! Эмма выйдет замуж! Пора стареть. Она снова стояла у окна, и перед ее внутренним взором снова и снова возникала та же картина – дети, виконт и Эмма, спускаются вниз по лестнице. Ничего из того, о чем мечталось, не сбудется, с этим придется смириться. Да и жизнь прожита. Но будет что-то иное. Кажется, графиня Вейр не замечала, что по ее прекрасным щекам медленно катятся крупные слезы...

stella: Нравится, нравится, нравится!

Рыба: Стараюсь, стараюсь, стараюсь...

stella: Это материнское обалдение, осознание. что твоя дочь уже не гадкий утенок...

Рыба: Именно. Но как бывает больно осознавать это и расставаться с собственной молодостью.

stella: Больно? Честно говоря, мне нравилось наблюдать, как рядом со мной расцветает новый цветок. И совсем не жаль было собственной молодости: так или иначе, она вся ушла на учебу и любимую работу. Но для женщины, весь смысл жизни которой состоял только в том, чтобы удачно выйти замуж, это было, конечно, внутренним ударом.

jude: И мне очень нравится!

Рыба: Тетеньки! Я тут как знатная стахановка чуть ли не ежедневно выдаю… гм!.. уголёк на-гора во славу родного форума, а некоторые, не будем пальцами показывать, кто, отсиживаются и отмалчиваются! Допишу скоро, так и знайте! И пирожки печь стану, а не фанфики! Так что давайте, берите в руки компы (кувалды, лопаты, ломики – нужное подчеркнуть) – и вперед, к победе фанатизма на просторах Дюмасферы! Винд у меня глючит, беда!

stella: Я б и рада, так у меня идеи кончились.))) Я пока на сценарном уровне почти каждый день по главе.

Рыба: И у меня с идеями плохо!!! Совсем плоха стала...

Рыба: *** Когда обитатели Блэквуд-Касла сошлись за столом, атмосфера там царила, прямо скажем, странная. Лорд Эдвард с отсутствующим видом молчал, леди выглядела утомленной, де Мален был не в своей тарелке из-за напрасных подозрений, что он возвел накануне на виконта, а Арман с недоумением бросал взгляды на помятую щеку Генриха, на которой явственно отпечаталась подушка. «Шарль-Сезар прилег отдохнуть среди бела дня? С чего бы это? Что с ним такое? Ничего не понимаю, но обязательно спрошу!» Сам же Генрих с тревогой смотрел на миледи, теперь уже испытывая угрызения совести из-за своего необдуманного поступка – неважно, что у него не было дурных намерений, важно, чем обернулось его легкомыслие! Обернулось же оно тем, что графиня огорчена, а шевалье де Мален прав, и ничего с этим поделать нельзя! Вот только деликатности бы ему побольше… Эмма словно обрела дар прозрения, понимая, чем обеспокоен каждый за этим столом. Она жалела мать, но всё равно была счастлива, как бывает счастлив тот, кто, сбросив с плеч докучную ношу, налегке шагает туда, куда зовет его не обязанность, а сердце. Впервые она чувствовала себя освобожденной от всяких уз, немного эгоистично упиваясь этим пьянящим чувством и улыбаясь украдкой, когда виконт опускал глаза и задумывался. Правда, он всё равно оставался вполне любезным и галантным кавалером, вовремя указывая лакею, что надо долить воды в ее стакан или передать какое-нибудь блюдо – Эмма сочла за благо не заметить, как он, отвлекшись на свои мысли, чуть не уронил ложку на пол! А вот его вспыхнувшие щеки не заметить было невозможно! Она бы снова не отводила от него взгляда, да только сидели они рядом, а рассматривать соседа не только невежливо, но и очень неудобно! Однако радость мисс Вейр была недолгой – она вдруг поняла, что натворила! Пойдя на поводу у неизвестно откуда взявшегося своеволия, она поставила виконта в неловкое положение, и теперь из-за нее он, наверное, уже выслушал немало упреков и наставлений своего придворного – такой должностью Эмма наделяла шевалье де Малена, нынче особенно мрачного и нахмуренного. Что же месье д'Алли должен думать о ней? Но он ничем не проявил своего недовольства, был заинтересован беседой и вызвался проводить ее после – что это, неужели одно только безупречное воспитание, не позволяющее дворянину заметить промах дамы? Нет, ведь виконт сам просил ее прийти завтра! И почему-то мать не разгневалась, а совсем наоборот! Вот о чем размышляли в это время каждый по отдельности, и обед продолжился в молчании.

stella: Очень живописная сценка.

Рыба: Ох, ох, что-то медленно подвигается история.

stella: Сколько написали, настолько и продвигается.))

Рыба: Да вижу, вижу, что мало! Работа засасывает, дышать некогда. А думать после так просто нечем!

jude: "Должность" де Малена понравилась. Все правильно: кто еще может быть у принца? Только придворные.

Рыба: А как его еще "обозвать"? (Сама не знала!) Он же не рассказывает на каждом углу, кто он при виконте. Взрослый дядька, серьезный, всюду с ним, держится с достоинством, но почтительно - значит "придворный"!

Рыба: *** Позже Генрих, желая разрешить терзания де Малена, еще раз извинился перед ним, а тот про себя зарекся делать виконту выговоры в подобной форме. «Старый болван! Сам чуть не довел мальчишку до припадка. Болен он или здоров – не поймешь! Нечего сказать, хорошо соблюл подопечного… охранник!» ‒ мучил себя шевалье, а Генрих сказал: - Господин де Мален, мне больно видеть вас таким подавленным. Неужели вы до сих пор сердитесь на меня? Я помню, чем вам обязан, и если был резок, то только оттого, что говорил, не подумав. Не может быть, чтобы вы, сударь, вообразили, что я расстанусь с вами! - Э-эээ… Ну… разумеется, нет, виконт, ‒ только и смог пробормотать шевалье. - Значит, не се́рдитесь? - Нет. - Ох, хорошо! Вы знаете, сударь, я глубоко вас уважаю, но еще чаще думаю, что всё-таки люблю вас! Тут уж шевалье вовсе лишился дара речи и даже покраснел. - Так завтра в полдень у башни, господин де Мален! – кивнул ему виконт и отправился к графине. - Мадам! – сказал он, когда леди приняла его. – Я совершил ошибку, позволив себе беседовать с мадемуазель. И, полагаю, вы знаете о некой записке, которая… которая вовсе таковой не является! К тому же, теперь она сожжена. Надеюсь, вы великодушно простите мне мой неосторожный поступок, поскольку я менее всего желал бы проявить неуважение к вашей почтенной семье. Леди Элинор была слегка удивлена такими речами – мальчик еще не в том возрасте, чтобы суметь скомпрометировать юную девицу, но он был заметно огорчен и являл собой искреннее раскаяние в содеянном. - Сударь! ‒ не удержалась графиня от улыбки. – Хоть поведайте, что было в том листке? - Стихи, мадам. - Вот как? И о чем? Виконт на мгновение задумался и сказал: - О необходимости обретения внутренней тишины. - Как, то есть? – изумленно выдохнула миледи. – И вы можете повторить их? - Конечно. Генрих процитировал на память те четыре строчки, и графиня только покачала головой: что за молодежь пошла? Чересчур образованные дети философствуют о суетности мира, уже теперь желая тишины? Как же они дальше жить будут? Леди Элинор молчала, собираясь с мыслями, а виконт уже смотрел виновато. - Мадам, я осмелился пригласить вашу дочь на прогулку завтра в полдень, но если вы возражаете… - Дорогой господин д'Алли, почему же я должна возражать? Я ведь уже говорила, что считаю вас весьма благонравным молодым человеком, и не сомневаюсь, что в вашем обществе Эмма будет в полной безопасности. - И в сопровождении моего шевалье де Малена, конечно! - Ну, вот, всё и решено! - Благодарю, мадам! Я счастлив удостоиться вашего доверия. Глядя на улыбающуюся леди Элинор, Генрих снова залюбовался ею – женщины в большинстве своем так красивы, а миледи соединяла в себе правильность черт, обаяние, ум и осанку королевы. Соперничать с этой дамой могла только госпожа де Рошфор, да еще, по-видимому, сестра Маргарита, когда подрастет. Впрочем, мать недосягаема, словно небожительница, которой следует поклонение: теперь Генрих понимал, почему наедине отец называл супругу «душа моя», «душенька». А вот миледи – земная женщина, и она очень хороша собой! В золотых глазах графини засветилось удовольствие от того, что она всё еще способна внушить такое нескрываемое восхищение, но виконт потупился, откланялся и вышел. Не успел он вернуться к себе, на него набросился Арман. - Шарль-Сезар! Что происходит? - Э-эээ… А что такое? – не понял тот. - Вы… В общем, с вами всё в порядке? - Конечно. Что за вопрос, сударь? - Вы где-то пропадали всё утро, а потом… Генрих нахмурился: - Арман, я здоров, если вы это хотите спросить! И вы сами всё утро просидели, как затворник. Я-то хоть прогулялся немного. - С мадемуазель Эммой? - Что ж такого? Я слышу в ваших словах упрек. Объяснитесь! - Шарль-Сезар, хорошо ли это – морочить голову девушке? – с откровенной прямотой высказался маленький граф. - Что за вздор? - Вы же сами сказали, что не можете жениться на ком попало! - Что?! С чего вы взяли, что я… Ну, знаете ли, это уж слишком! И мадемуазель де Вейр – не кто попало! - Вот именно! Так зачем же подавать ложные надежды? И как это выглядит: сначала с одной… - А потом – с другой? Ах, вы… Моралист какой нашелся! Еще один шевалье де Мален мне в наказанье! – вскипел Генрих. – Не судите о том, чего не знаете, это бывает опасно! - То есть? – вспыхнул Арман. – Виконт, это вызов? - Ха! Желаете подраться? А не боитесь, что я вас отделаю? ‒ смерил его взглядом Генрих. - Нет! - Зря! – вскинул тот голову. – Я старше и опытнее! - Подумаешь! Виконт вздохнул и уже без запала ответил: - А я боюсь. - Ага! – обрадовался маленький граф и тут же удивился: ‒ Чего? - Боюсь нарушить слово. Я же сказал, что никогда не подниму против вас шпагу. И боюсь, что вы нарушите своё: «Никакая женщина никогда не встанет между нами…» Арман покраснел, как рак. - Но, я… Нет, не нарушу! - Уверены? – Генрих протягивал ему раскрытую ладонь. - Уверен! – откликнулся Арман и сам подал руку названому брату. Виконт тут же воспользовался этим, потянул его на себя, подтолкнул, свалил на кровать, зарыл в подушки и уселся сверху. - Ай, Шарль-Сезар! Отпустите! – фыркнул тот. - И не подумаю! – хмыкнул Генрих, заворачивая братца в покрывало. – Это вам за «еstar fogueado»! – приговаривал он, колотя над ним по подушке. – И за «а la pura penca»!* - О-ооо! - И за рыбу в воде! - А-ай! – брыкался Арман, но напрасно: он был спеленат, как египетская мумия! - А это за то, что эпиграммы мои нехороши! - У-ууу! – донеслось из-под подушки. - И на будущее еще! - Хватит, хватит, понял я! – полузадушенно хихикал маленький граф, наконец выкручиваясь из покрывала и отплевываясь от пушинок и перьев. – Я больше не буду! И сам тут же запустил в виконта подушкой! - Ах, так! И побоище продолжилось. Привлеченные необычным шумом в комнату в это время заглядывали оба камердинера мальчиков. Огюстен с Гримо посмотрели друг на друга, пожали плечами и вздохнули: им предстояло всерьез заняться уборкой. ____________________________ * «еstar fogueado» (исп.) – прожженный; «а la pura penca» (исп.) – в чем мать родила

stella: Хорошо им было: дрались подушками с перьями и пухом. А теперь подушки из какой-то суперпены - ими и ударить не получится.)))

jude: Рыба, здорово! Да... кто-то подушками дерется, а кому-то потом порядок наводить.

Рыба: Что поделать! Эти два феодала мелких полы мести не обучены.

jude: Рыба, замечательная картинка! Как раз в тему.

Рыба: *** Негорячее солнце оловянно блестело в ручье, мимо которого шли виконт и Эмма. Чуть позади шагала горничная-француженка, сегодня сопровождавшая мисс и радовавшаяся неожиданной прогулке, а замыкал шествие печальный шевалье де Мален. Вода не журчала, а, скорее, тихонько лепетала что-то свое, не вмешиваясь в беседу путников. - Вон те холмы безымянны, но я называю их Июнь, Июль и Август…‒ говорила мисс Вейр. Генрих хоть и слушал мадемуазель, но сам думал, что платье ее… как бы это сказать… сидит как-то неловко. И что за ткань такая, не поймешь, какого цвета, бурого, что ли? Он вообразил Эмму в саду Сен-Жермена или в залах Тюильри, одетую непременно во что-то более яркое или пусть уж так любимое им лиловое! И чтобы была шапочка с перышком цапли, а не этот странный чепец! Виконту было с кем сравнивать – вот кузина де Вандом добра, но не так чтобы слишком хороша, а все говорят, что девочка прелестна как мать*. А всё потому, что Катрин до страсти любит шелка! А уж хорошенькая вредина Мари-Эме**, всегда наряженная как куколка… Словом, мисс Вейр мила сама по себе, но она из тех юных особ, кому красивое платье добавило бы привлекательности! Генрих улыбнулся этим мыслям, и Эмма замолчала. Он взглянул на нее, а девочка смутилась. - Вы смеетесь надо мной, виконт? - Нет, я нахожу занятным, как вы назвали эти холмы! И впрямь, если на склоне его цветет скабиоза, ‒ указал Генрих, ‒ то это, точно, Август! Июль посередине и повыше других – вершина лета. А Июнь – вот он, у его подножия, кажется, кусты шиповника? - Правда, именно так! Но… - Что? - Вы знаете, как выглядит скабиоза? - Какой ужас, не правда ли? Оба прыснули и расхохотались. - Но, мадемуазель, признаться, я тоже иногда придумываю имена местам, которые знаю только я, ‒ кивнул Генрих. Он оглянулся, чтобы убедиться, не слышит ли его де Мален, и, понизив голос, произнес: - У нас в Рошфоре тоже есть ручей. Он течет на мельницу, но гордо именуется «Нил». И еще есть заросшая ежевикой Драконья заводь! Эмма фыркнула и округлила глаза. - Почему Драконья? - На ручье я пускал кораблики из коры, изображая Неарха***, а ежевикой мы так перемазались с крестным, что отец спросил: «Это что же, кровь дракона?» Девочка рассмеялась, на нее глядя, рассмеялся и Генрих: и вот странно, кажется, ей не нужно было объяснять, кто такой Неарх! - Про эти места знает и крестный, но есть одно… Взгляд виконта словно подернулся дымкой воспоминаний. - Месье д'Алли, не говорите, если это тайна! - Да нет же! – вздохнул он. – «Горячие сосны». В глазах мальчика появилось что-то такое… Кажется, растерянность или неуверенность. - Правда, нелепое название? - Не знаю. Странное, ‒ удивилась и пожала плечами Эмма. - В лесу есть песчаный откос, всего-то футов четырех, на нем две сосны. Земля пронизана их корнями, усыпана сухими иглами и поросла такой же сухой травой и земляникой. Впрочем, ягод мне не достаётся, их склевывают птицы! Стволы тех сосен теплые в любую погоду, и земля под ними тоже. Это моё место, я там всегда бываю один. Эмма смотрела на виконта и думала, что в глубине его существа скрывается даже больше, чем она предполагала, и еще о том, что этот красивый французский мальчик на самом деле одинок – так же, как она! От этого не излечит ничто – ни семья, ни названый брат, ни друзья, которых нет, ни блестящий королевский двор. Разве что счастливое супружество. Да только можно ли отыскать недостающую часть себя, это лишь химеры, не более. Словно есть такая порода людей, что обречены на вечное одиночество. И благо, если они не догадываются об этом! - Месье д'Алли, ‒ промолвила девочка, ощущая жгучую боль где-то в горле. – Скоро вы вернетесь туда. - Нет, зимой будет коллеж, а следующим летом крестный приглашает меня снова погостить на его вилле в Неаполе. Мы поедем туда с названым братом. - О, вы уже столько повидали! - Не так и много. Бретань, мое бургундское имение, Берри, где отец наместником, и Италию. Но теперь еще и Шотландию, мисс Вейр! И здесь мне нравится! - Ох, а мы нравимся комарам! – воскликнула Эмма, отмахиваясь от пищащих кровопийц: они с виконтом дошли до перелеска, и здесь чистый ручей сворачивал в сторону, а один его берег у излучины превратился в топкое болотце, заросшее осокой и облюбованное этими кусачими тварями! Генрих сорвал с себя шляпу и ею пытался отгонять комаров от Эммы, но это мало помогло, к тому же предводитель комариного войска тут же впился ему в ухо! - Ай! Бежим! В довершение испуга из-под ног вдруг выскочила лягушка, растянулась в прыжке до каких-то уж совсем невероятных размеров и шлепнулась в воду! Схватившись за руки, дети припустили по дорожке и скоро вырвались на простор скошенного луга. Де Мален последовал за ними, и, судя по невнятным чертыханиям и сердитым возгласам, донесшимся из-под деревьев, ему комары воздали сполна! Да еще пришлось вызволять служанку! Бедный шевалье! - О-ооо! – едва отдышался виконт. – Что это было, мадемуазель? - Природа Шотландии, месье д'Алли! Генрих открыл рот – мисс Вейр ко всему прочему оказалась еще и остроумна! - Да, природа бывает сурова к неосторожным, ‒ промолвил он. – Помню, мы с Арманом из любопытства залезли на чердак. Я-то знал, как выглядит осиное гнездо, а вот он, по-видимому, нет… Эмма прикрыла рот ладошкой. - И..? - Ну… ‒ Генрих наморщил нос и почесал горящее ухо. – Два дня холодных примочек, и господин де Ла Фер опять стал как новенький! Виконт, конечно же, слегка лукавил ‒ на самом деле всё было немного по-другому, зато девочка смеялась! …Он, как водится, соблазнил названого брата, ведь чердак парижского дома был полон старых вещей и тайн! Арман последовал за виконтом скорее уж из чувства товарищества, а никак не из озорства! Кто же знал, чем закончится их вылазка? Осиное гнездо напоминало бумажную грушу, прикрепленную к балке, и Арман, любопытствуя, протянул к ней руку. Генрих ахнул, и, видя, что маленький граф не ожидает серьезной опасности от вылетающих из гнезда полосатых чудовищ, набросил на него какую-то старую скатерть, схватил в охапку и, закрываясь рукавом, поволок вниз по лестнице. Потом оба оступились и съехали по ступенькам, обзаведясь синяками на мягком месте. Когда оса, забившаяся под тряпку, все же ужалила Армана, он взвыл от неожиданности и боли. Хорошо, что она была всего одна! Щека вспухала ужасно быстро, и глаз заплывал, так что за градом льющихся слёз он не видел, что виконту досталось значительно больше! Свирепые осы искусали ему руки, шею и голову, потому что запутывались в кудрявых волосах, и после Генриху было до того худо, что он по крайней мере два дня пролежал пластом, обложенный пузырями со льдом, и с трудом дышал! Огюстен так и сидел подле него и давал ему глотать кусочки льда, потому что горло тоже распухло. Должно быть, только по этой причине Генрих избежал наказания, а Арман всё это время так и думал, что виконт заперт в своих комнатах. Прошло дней пять, прежде чем Рошфор позвал Армана к себе в кабинет. Граф долго молчал, глядя на терзающегося виной мальчика, кусал губы, и наконец спросил: - А вас-то, сударь, что за ним понесло? И всё! Вопрос был чисто риторическим, но маленький граф не знал, куда девать глаза, и, уж конечно, не знал, что ответить! Рошфор на этом милостиво отпустил его, хоть уже нисколько не сомневался, что и в другой раз Арман разделит с виконтом всё, что бы тому ни выпало… Радуясь, что Эмма весела, Генрих стряхнул с полей своей шляпы лесной мусор, надел ее и подал девочке руку... ___________________________________ *Мать Катрин де Вандом – Габриель д'Эстре ** Мари-Эме де Роган-Монбазон, кузина виконта – будущая герцогиня де Люинь, а затем де Шеврез *** Неарх – соратник и друг детства Александра Великого, предпринявший плаванье у берегов Африки и в Персидском заливе Скабиоза

stella: Прелесть! Сразу вспомнила, как меня искусал какой-то невообразимый комар в Феофании, так что и на другой день было стыдно на улицу выходить.)))) А упоминание Неарха сразу вызвало эпизоды из "Таис Афинской". Вообще, количество шалостей, которые умудрялась у вас устроить эта парочка, приводит к мысли, что залезть на памятник или дебоширить в погребе - это всего лишь вспомнить бурное детство.))

Рыба: stella! Так всё идет из детства. И не так чтобы и шалили они. Арман вообще ужасно серьезный и правильный, вечно Генриха останавливал, а то бы еще не то было! Но виконт - бесёнок, конечно... Но прогулка Генриха с Эммой еще продолжится, дописывается потихоньку.

jude: Два хулигана! Генриха жа-а-алко :) Хорошо, что у него аллергии на осиные укусы нет.

Рыба: jude! А я вот сейчас навскидку и не скажу, что они вдвоем сотворили ещё? Генрих в библиотеке разбил вазу, потом с дядей погром устроил в оружейной - не считается!, свалился с шелковицы - это он один. С осами они с Арманом вдвоем познакомились, но вроде и всё!

Рыба: *** Радуясь, что Эмма весела, Генрих стряхнул с полей своей шляпы лесной мусор, надел ее и подал девочке руку. - Куда теперь, сударыня? - Впереди есть ферма. Не желаете ли отведать сливок? - Конечно, желаю! – с энтузиазмом откликнулся на такое предложение виконт. - А хозяйку пошлем нарвать малины. Там целые заросли за амбаром. Последние ягоды, наверно, еще не осыпались! Холодные сливки в маленьких горшочках были хороши, Генрих с Эммой разделили такой горшочек между собой, спросив две глиняные чашки, а перезревшая темная малина благоухала на весь дом! Жаль только, что ее было мало! Де Мален при виде густых сливок дернул усом, пробормотал что-то вроде: «телячье пойло», и потребовал простой воды. Фермерша удивилась, как такой представительный и совсем не простой господин может пить простую воду, и отослала мужа принести ему пива. Француженка-горничная, несмотря на свои зрелые годы, едва сдерживала неуместное хихиканье: соотечественник был вполне в ее вкусе, а суровую мрачность шевалье она объясняла лишь робостью и чувствительностью его натуры. Признаться, она мало погрешила против истины! Генрих даже пожалел своего достойного стража и понял, что уже довольно насладился местью и не станет больше мучить его. А впрочем, там видно будет… Потом, когда с угощением было покончено, Эмма тихо сказала: - Тетушка Мэг, нельзя ли нам взглянуть на Хромоножку? - Конечно же, барышня! Ваша маленькая подружка совсем без вас соскучилась! – ответила та и украдкой посмотрела на виконта. По округе ходили разные слухи, в том числе и такие: красивые братья-французы, один другого знатней и богаче, явились сюда неспроста, и быть в Блэквуде скорой помолвке! Эмма улыбнулась и спросила: - Месье д'Алли, скажите, вы держали когда-нибудь птицу в руках? - Э-эээ… нет, ‒ отвечал тот. ‒ То есть, да! Сокола. - Сокола?! – изумилась девочка. - Ну, да. У отца заведена соколиная охота. - Ах! И какой он, охотничий сокол? - Красивый и сильный, но когти ужасные, без перчатки нельзя. Довольно тяжелый. Пестренький! - Да что вы! А я думала… Эмма вздохнула. Вот так, этот мальчик знаком с самой утонченной аристократической забавой – соколиной охотой, а она-то хотела удивить виконта, показав ему маленькую хроменькую перепелку, что сидит в ивовой клетке в курятнике Мэг! Генрих вопросительно посмотрел на мисс Вейр, и она снова смутилась. - Вы что-то хотели сказать, мадемуазель? - Право же, теперь не знаю, стоит ли? Вы будете раздосадованы, сударь! - Почему? Нет, я не осмелюсь! – повел бровью виконт. Девочка фыркнула. - В самом деле? - Да! Генрих улыбался так, как умел только он! - Да вы ведь еще и смеетесь! – укоризненно воскликнула Эмма. - Ничуть! Это от любопытства и нетерпения! Так что у вас здесь за птица? - Ну, что ж, ‒ вздохнула девочка. – Пойдемте. Они вышли во двор, уселись на скамье под липой, и мисс Вейр послала хозяйского мальчика-слугу принести клетку. К удивлению Генриха, неизвестная птица оказалась просто маленькой перепелкой, хромой на одну лапку! Она была совершенно ручной, и виконт погладил мягкие теплые перышки. - Ох, какое чудо! – вырвалось у него. – Спасибо, мадемуазель! - За что, месье д'Алли? – удивилась девочка. - За сегодняшний день, мисс Вейр! – ответил Генрих, глядя в ее ласковые карие глаза. – Лучший день этого лета. Де Мален, бдительно следя, чтобы виконт не сказал ничего такого, что можно было бы истолковать превратно, издал раскатистое: «Гр-р-рм!», и принялся изучать легкое облачко, клубящееся над вершиной липы. Тут теплый недвижный воздух словно бы дрогнул, и откуда-то донесся такой же раскатистый звук, отдаленный, едва слышный, но всколыхнувший землю. Генрих и Эмма огляделись. - Что, опять природа Шотландии, мадемуазель? – промолвил он. – Неужели гроза? - Да, месье! - И каковы тут бывают грозы? - Иногда весьма живописные! - Живописные?! Однако! Вы не боитесь грома и молний? - Дамам положено бояться грозы, поэтому и я… тоже боюсь! Генрих хмыкнул. - Сколько у нас есть времени, как вы думаете? - Около часа. - Мы успеем вернуться в замок? Или лучше остаться здесь? - Пешком не успеем. Матушка будет волноваться! Можно запрячь лошадей. - Да, вы правы! Эмма побежала к дому, за ней последовал де Мален и Генрих. Он понял, почему сегодня так свирепствовали комары, беспокоилась лягушка, а маленькая перепелка, наоборот, была такой притихшей! Ворчанье далекого грома лишь подтвердило его догадки, он еще раз взглянул на небо и прибавил шагу. Для шевалье оседлали коренастого сильного мерина, он взобрался на него сам и усадил перед собой служанку – к ее полному удовольствию, ведь мужчина крепко обнимал ее за талию и не менее крепко прижимал к себе! Второго коня запрягли в повозку, и дети уселись на свежей соломе – Генрих предусмотрительно расстелил свой плащ и устроил там Эмму. Возница щелкнул кнутом, конь взял с места рысью, и повозка покатилась к замку...

stella: Летние каникулы. Хлебнули детки вольного воздуха. Так и вижу все в картинках( точнее, как фильм). А значит, хорошо пошел отрывок. И так на душе светло становится от этих детей, которые уже вступают в юность. Еще бы им и в грозу попасть?

jude: Рыба, такая светлая сценка! Спасибо.

Рыба: Дамы, светлее не бывает! Да еще как грянет! stella! Дык, оно сценарий для кина! Хи-хи! Режиссера на примете нет ли? В полчетвертого утра дописывала на коленке. Рада, что хорошо пошло!

stella: Сама ищу такого)))))

Рыба: stella! Авось, найдется! А то такие труды даром пропадут!

Рыба: *** Более неудобной езды Генрих припомнить не мог – трясло немилосердно, хоть дорога через поля и покосы была хорошо укатанной и гладкой. Тому способствовала погода, то дождливая, то солнечная: влажная и податливая земля под воздействием множества ног и колес, высыхая, превратилась едва ли не в камень и совсем не пылила. Была надежда, что и от внезапного ливня она размокнет не сразу. Впрочем, неудобство скрашивалось тем, что конь бежал резво, Эмма сидела рядом, почти касаясь его плеча, а он держал ее за руку! И еще тем, что перед глазами разворачивалась величественная картина приближающейся бури. Гроза заходила со стороны равнины, и у свинцового горизонта уже белела тонкая полоска клубящихся облаков. Другая сторона неба была безмятежно-успокоенной, но тишина сделалась гнетущей, потому что разом смолкли все обитатели земли: не щебетали птицы, не порхали большие стеклянные стрекозы и даже кузнечики в траве стрекотали вразнобой, обрывая трели на фальшивой ноте. Зато раскаты грома теперь следовали один за другим, и за грядой облаков наконец полыхнул небесный огонь, подсветив тучи изнутри. - Вы видели, видели, месье! – с восторгом воскликнула Эмма. Всё-таки здесь было что показать виконту, решила она: грандиозное зрелище служило весьма эффектным аккордом, завершающим их прогулку! - Да, мадемуазель! Очень красиво! – с таким же восторгом откликнулся Генрих. Тут последовала новая вспышка зарницы, и он вскинул голову, удерживая шляпу. - Ах, вот опять! - Какая мощь, и сколько света! – восхищенно промолвил виконт, а потом повернулся к мисс Вейр: такого счастливого выражения на его лице ей еще не приходилось видеть! - Когда я смотрю на грозу, мне кажется, что в облаках разворачивается вселенская битва вышних сил! - Эта битва непреходяща, но войско отпавших всякий раз бывает повержено и рассеяно! – подхватила Эмма. - О, как верно! И как же тут не чувствовать себя пылинкой перед величием небес? В ясных глазах мальчика отражались отблески летучего огня и еще какой-то свет, пронзительно-синий! «Он сам – часть этого воинства, но какого, мятежного и падшего, или сохранившего верность создателю?» ‒ подумала Эмма, и ей стало жутко. - Когда взираю я на небеса…* ‒ промолвила она, чтобы избавиться от этого ощущения. – Царь Давид воспел дела рук божьих и прославил человека. - …Но славою и честью увенчал, И лишь пред сонмом ангелов ума́лил! – улыбался Генрих. – Человека господь всё-таки «ума́лил»! - Что ж! Но зато покорил ему под руку всякую земную тварь! – не уступала Эмма. Мальчик всё так же улыбался, впрочем, чуть снисходительно. - Вот, послушайте: Волы и о́вны, птицы в вышине, Земные твари, что досель незримы, Всяк зверь лесной и рыбы в глубине, Стезями проходящие морскими, ‒ Покорствует любое существо. Во всем себя являет божество! Здесь, в последней строке, вся суть! Эмма посмотрела на виконта и вынуждена была согласиться. Вот что значит мужской ум, с некоторой завистью подумала она, суть вещей всегда для него очевидна! - Но царь-псалмопевец почему-то не вспомнил про гром и молнию! – фыркнула девочка, зажмуриваясь от новой зарницы. - Это потому, что он жил не в Шотландии! И даже не в Бретани! Дети захихикали и чуть в буквальном смысле не покатились, со смеху ли, или оттого, что повозка подпрыгнула на ухабе? Через мгновение Генрих обнаружил, что держит Эмму в объятиях, ‒ вот к чему приводят богословские споры! ‒ понял, что сейчас покраснеет, и, не зная, чего боится больше, обидеть девочку, или показать смущение, слегка отодвинулся. Де Мален со спутницей ехали чуть впереди, и шевалье не мог видеть его нечаянного жеста – это вселяло надежду, что мальчик будет избавлен от очередной порции нравоучений, и от этого он заметно приободрился. Да и сам шевалье всю дорогу чем был занят, позвольте спросить? Фермерские кони бежали ровно и быстро, дорога ложилась под колеса повозки светлой лентой и уже шла чуть в гору – еще немного, и с поворота откроется вид на замок, до которого оставалось всего три четверти лье. Вдруг мерин, что был под де Маленом, сбился с шага, заупрямился и пошел боком. Шевалье, удерживая женщину, тихо ругнулся, и кучер натянул поводья, тоже останавливая коня, запряженного в повозку. Виконт и Эмма от этого дружно повалились на солому. - Что случилось, сударь? – крикнул Генрих, но голос его потонул в гуле громовых раскатов. – Почему остановились? Видимо, де Мален услышал адресованный ему вопрос, потому что обернулся, и физиономия его в этот момент изображала нечто такое… Ухмылялся он всей своей физиономией, ртом, щеками, кривоватым носом, глазами, даже ушами! Как он это делал?! Не понимая, чему радуется его доблестный охранник, когда надо бы ехать, а не топтаться на месте, Генрих спрыгнул с повозки. - Что там у вас, сударь? - Это скорее по вашей части, виконт! – изрек де Мален и пошевелил усами. Мальчик подошел ближе, и его взору явилась следующая картина: посреди дороги сидел молодой тощий кот и ошалело таращился на лошадей и всадников. - Брысь, нечисть! – гаркнул на него возница, но кот только припал к земле и не двинулся с места. Де Мален веселился от души, но тут наткнулся на взгляд своего подопечного: мальчик смотрел прищурившись и прикусив губу, а после, не теряя времени, просто взял кота за шиворот. Тот мигом успокоился, Генрих прижал его к себе и поклонился де Малену, преувеличенно-учтивым движением руки показывая, что путь свободен и господин может ехать. Служанка прыснула и чуть было снова не свалилась с седла, а шевалье понял, что взять реванш не удалось. Быстрым взглядом окинув небо и забравшись в повозку, виконт сказал: - У нас новый попутчик, мадемуазель! Придется потесниться! - Ничего, места хватит, месье д'Алли! Это кот с фермы. У кошки было трое котят, да один остался. Всё время бегает в покосы, охотится на полевок и птичек. И на кузнечиков, такой непоседа! - Надо будет отдать его, а сейчас стоит поторопиться. Эй, кучер! Погоняй, любезный, получишь пять су! - Не растрясет ли вас с барышней, сударь? – осведомился тот, нахлестывая коня. Генрих, приподняв бровь, взглянул на Эмму, и она только замотала головой. - Ха! – сказал он. – Нас – не растрясет! Вот разве что кота! Что скажете, господин кот? Зверь жмурился, девочка хихикала. - Он тоже не возражает! Даю три су сверху, если домчишь нас в замок до дождя! А если кот вымокнет, познакомишься с его когтями! - Э-эх! Вот это я понимаю, щедрость, юный господин! – осклабился возница и пустил коня самым скорым аллюром. Генрих недаром торопил кучера и смешил Эмму – солнце почти исчезло в красноватой мгле на прежде ясном небе, и в зенит устремлялись маленькие рваные облачка, легкие, как клочья пара. Это был нехороший признак, ему уже приходилось видеть подобное! Высокая гроза, полыхающая розовым и малиновым огнем, поднимающаяся над горизонтом, никогда не бывает столь вредоносной, как гроза, назревшая прямо над головой, и особенно страшны злые синеватые молнии, с треском рвущие ткань неба и бьющие во что попало! Если же эти стихии объединятся, начнется сущее светопреставление, и горе тогда неосторожному путнику! Скорая езда не позволяла вести беседу без риска прикусить язык, и дети молчали, держась за борта повозки. В воздухе скопилось нечто неосязаемое, но заставляющее вставать дыбом волоски на коже. Сделалось очень душно и неожиданно тихо. Словно подровненный по линейке кипящий облачный вал перечеркнула молния, и в лицо ударил первый порыв ветра, пахнущего теплой пылью, влагой и чем-то еще, острым и свежим. С двух сторон от дороги закрутились маленькие вихри, вздымая всякий прах, и тут грянуло так, что заложило уши! Эмма ахнула и непроизвольно пригнулась – теперь уже буйство природы пугало её, да и виконт храбрился лишь потому, что не хотел напугать девочку ещё больше. Вот уже показался замок, но буря неумолимо нагоняла их. Генрих затянул шнурок шляпы, чтобы ее не сорвало ветром, и закрутил головой, озираясь – где-то вдали колыхались волнами еще не убранные поля, деревья у кромки леса согнуло и словно вывернуло наизнанку их зеленую одежду, а над ближними высокими соснами что-то неясно мерцало! Точно, мерцало, он не ошибся! Какое-то слабое сияние и парящие огоньки над торчащей веткой! Было в них что-то чуждое, мертвенное, потустороннее! Генрих медленно втянул в себя вязкий удушливый воздух, не позволяя леденящему ужасу завладеть разумом и волей, и с усилием отвел взор от так напугавших его огней. Никто этого не видел? Никто, иначе уже были бы вопли и паника! Как же хочется закричать, уткнуться лицом в солому, закрыться руками и малодушно отдаться собственному страху! Но нельзя, страх останется крепко запертым внутри у него одного, незачем делить его с кем-то! И это не храбрость, он боится до похолодевших щек и мурашек на спине, это просто голос благоразумия! Опустив голову, он некоторое время смотрел вниз, прогоняя испуг с лица, и гладил кота, а потом взглянул на девочку. - Мы успеем, мадемуазель Эмма! – уверенно промолвил он, не заметив, что в первый раз назвал мисс Вейр по имени. На самом же деле Генрих понимал, что они никак не успевают! Дальше дорога шла через вершины холмов, огибать их и терять время было безумием! Но остановиться на открытом пространстве или искать убежища под деревьями в такую грозу было бы безумием вдвойне! Сотворив короткую молитву, не за себя, за Эмму, де Малена, леди Элинор и графа, он с улыбкой протянул девочке руку. Но, видно, молитва его быстрее молнии достигла небес – по дороге от замка к ним на помощь неслись всадники! Минута, другая, и Генрих различил их – грума лорда Вейра и еще одного, маленького, держащего за повод второго оседланного коня! Маленький всадник оказался… разумеется, Арманом! Еще пять минут, и оба они поравнялись с повозкой. Грум подхватил Эмму и без промедления поскакал назад, а Генрих, завернув в свой многострадальный плащ упирающегося кота, с ним подмышкой с сиденья возницы перебрался в седло. - Кто вам позволил ехать? – крикнул он Арману, хмуря брови. - Никто! – отвечал тот, пригибаясь под порывами ветра. - И лорд Вейр не запретил? - Запретил! Но я ослушался! – дерзко и весело вскинул голову названый брат. - Оливье, да? - От Роланда слышу! Надо было бы отругать его, но Генрих не удержался и улыбнулся, радостно и немного смущенно. Никакая гроза ему стала нипочем! Детские мечты имеют обыкновение сбываться, подумал он, и не о том ли самом, как о чем-то невозможном, тосковал юный виконт, листая книгу о рыцарях в отцовской библиотеке? Тут снова с треском прогрохотало, конь Армана рванулся, Генрих ударил пятками своего Мотылька, и оба они вихрем помчались по дороге к замку. Замыкал кавалькаду де Мален, а совсем позади катилась пустая повозка, опасно кренясь и подскакивая на спусках. Когда мальчики въезжали в ворота, в спину им ударили первые тяжелые капли, а когда выпрыгнули из сёдел и взбежали по ступеням, на землю в реве разверзающегося неба и блистании молний обрушилась мутная стена дождя. ____________________________________ * «Когда взираю я на небеса…» ‒ здесь и далее стихи из Псалма 8; виконт цитирует свое собственное переложение.

jude: Рыба, роскошная картина! И все-таки успели до грозы. А чего так испугался виконт? Что это были за огоньки?

Рыба: jude! С такими "огоньками" лучше не встречаться! Как сейчас помню, как такое мимо меня пролетело и в розетку засосалось, а потом на улице грянуло и полберезы срезало. Была бы ночь, можно было бы подумать, что это безобидные огни св. Эльма, но тут день.

stella: Шаровая молния. Они разные бывают. А как Давид мог описать летнюю грозу, когда их в летнюю пору просто не бывает? А зимние грозы совсем другие. Да и вообще - они в Израиле и несут совсем другие эмоции и вызывают совсем иные ощущения. Надо хотя бы год прожить в стране, чтобы понять суть молитвы о дожде. Рыба , я так ясно вижу всю эту картину - хоть рисуй.

Рыба: stella! В том-то и дело, что в Псалмах этого нет. А с точки зрения европейца, явление вполне заслуживает, чтобы было. А у нас сейчас сплошные молитвы о снеге! Достала эта слякоть! ...я так ясно вижу всю эту картину - хоть рисуй. За чем же дело стало? У меня почти всегда так: сначала перед глазами картинка (со звуком!), эмоции героев, а потом - текст. И большое спасибо за соображения по поводу этой главы. Вот что в результате получилось, хоть не совсем то, о чем у нас говорилось сначала.

stella: Попробую. ( Внуки достали.)))

Орхидея: Рыба, в главе атмосфера создана восхитительная! Словно своими глазами видишь эту страшную величественную грозу и даже запах чувствуешь.

Рыба: stella! Внуки, они такие! А что без них делать? Неужто сподоблюсь ваших рисунков?! Орхидея! Рада, что получилось! В этот раз почти без правки обошлось и заняло один вечер. С чего бы это? Но продолжения скоро не ждите, Новый год уже сейчас достал, а что дальше-то будет?

stella: Сделаю. Что-то я давненько не занималась делом: внуков нянчить - это не мое, все же.

Рыба: stella! Я в нетерпении! Ах, не томите!

Рыба: Прилетел подарок от Стеллы. - Что там у вас, сударь? - Это скорее по вашей части, виконт! – изрек де Мален и пошевелил усами. Мальчик подошел ближе, и его взору явилась следующая картина: посреди дороги сидел молодой тощий кот и ошалело таращился на лошадей и всадников. - Брысь, нечисть! – гаркнул на него возница, но кот только припал к земле и не двинулся с места...

jude: Стелла, гроза - великолепная. Что только на небе творится! А кот-то какой тощий! Но хвост трубой :)

Grand-mere: Гип-гип-ура творческому союзу!

Рыба: Эх, натворим!

Рыба: *** Эмма тоже не могла припомнить такой неудобной езды. Ну, разве что она была быстрой! Девочка даже испугаться как следует не успела, правда, на всякий случай зажмурилась, а конь уже домчал их до самого порога! Когда-то она уже начинала учиться ездить верхом в дамском седле под присмотром этого же грума, но дело не пошло, а потом и вовсе надобность в том отпала – будущей монахине не обязательно быть лихой амазонкой! Но теперь Эмма дала себе слово непременно научиться уверенно держаться в седле – по-видимому, ей скоро предстоит покинуть этот дом ради совсем другой жизни. Мисс Вейр не сомневалась в этом ни минуты, хоть вряд ли у нее были веские причины так думать: мать ни о чем еще не говорила с ней, но Эмма и без всяких слов знала, что в монастырь она не вернётся! Никогда! От ожидания перемен было немного боязно, но и радостно, радостно так, что всё вокруг словно было наполнено музыкой! Ликующей песней звучали перекличка петухов, скрип ворот поутру, звон подков и короткие смешки мальчиков, отправившихся на раннюю прогулку, болтовня прислуги и даже плеск дождевой воды в свинцовой трубе, если опять моросило. А как восхитительно басовое соло шмеля в жаркий послеполуденный час, немолчный хор цикад, повторяющий одну и ту же незамысловатую руладу, шумные ссоры воробьев, барабанная дробь капель, бросаемых ветром в окно и ночные кошачьи серенады, призыв к любви и приглашение к поединку! Мир – вовсе не склеп, он добр и прекрасен, полон света, звуков, движения и жизни, решила Эмма, потому что сама наконец жила! А всё месье д'Алли! Он ничего не сделал, просто был рядом, и одного его присутствия в этом доме оказалось достаточно, чтобы изменить весь уклад жизни в Блэквуде...

Рыба: *** Сейчас, кажется, все обитатели замка собрались в передней, вздрагивая от особо яростных молний и громовых ударов и ожидая возвращения детей. Тут были граф и графиня, слуги и служанки, Огюстен, держащий за плечо бормочущего и порывающегося куда-то бежать и кого-то спасать непутевого Гримо, и даже Флор, самовольно покинувшая место своего заключения и тихонько стоящая в уголке. - Полно, Гримо! – нашептывал Огюстен на ухо уже готовому впасть в истерику пареньку. – Не пропадет твой граф, они с виконтом отчаянные! - Ро-ошфор убьёт! – выговорил тот, заикаясь и опуская все титулы, положенные отцу виконта. – И та-ак помру! «Святые угодники! – подумал Огюстен, вздыхая. – И как доверили ребенка ребенку же? Вот беда!» Честный малый, должно быть, забыл, в каком возрасте он сам поступил в услужение к своему маленькому деспоту! - Гримо, уймись, они уже близко и вот-вот будут! Мчатся во весь опор! Я в окно видел! Помалкивай и перестань трястись, не позорь господина! Позорить господина не входило в планы Гримо, он предпочел пересилить себя и замолчал. Тут дверь хлопнула, и леди не удержалась от радостного возгласа, потому что на пороге появилась Эмма, раскрасневшаяся и растрепанная, с круглыми от возбуждения глазами, задохнувшаяся от быстрой скачки! Графиня притянула дочь к себе, оглядывая ее и приглаживая взметнувшиеся каштановые пряди, и в это самое время дверь снова распахнулась. Белый огонь озарил помещение, запечатлев малейшие детали, словно остановив мгновение, и с порога донеслось: - О-о! Вот это да! - Сейчас как грянет! И как польёт! Это Арман с Генрихом с топотом и смехом ворвались в переднюю, причем виконт выпустил из рук кота! Совершенно непреднамеренно! Неизвестно, что наделало большего страха – грохот грома, шум хлынувшего дождя или вопли испуганного животного, тенью промелькнувшего у ног и немедленно метнувшегося куда-то по направлению к замковой кухне! Леди Элинор ухватила Генриха за руку и тоже подтащила к себе. С мальчиком все было в порядке, даже более чем: такие же круглые глаза и горящие щеки говорили сами за себя! - Виконт! - Мадам, мы успели! – воскликнул он, кивнув Эмме и обернувшись к Арману. Тот уже в некотором смущении стоял перед графом, и картина эта называлась «дядя и непослушный племянник». - Но если б не господин де Ла Фер, не знаю, что было бы! Маленький граф бросил в его сторону благодарный взгляд, и тут же потупился снова, чтобы только не улыбнуться и не рассердить лорда Эдварда. К счастью, на сцену в этот момент выступили новые действующие лица. Дверь в очередной раз распахнулась, и в передней явились француженка-горничная и г-н де Мален. Женщина прижимала к груди шляпу шевалье, спасая от дождя красивые перья, он держал над ней плащ, спасая от дождя ее самое, и потому, разумеется, вымок, будто купался прямо в одежде! - О! А вот эти не успели! – тихонько пробормотал Генрих, и графиня зажмурилась, чтобы не прыснуть от смеха. То же самое сделала и Эмма, для верности прикрыв рот ладошкой. Шевалье кожей чувствовал, что над ним смеются, но ничего поделать не мог, и только комкал мокрый плащ. Француженка, стоящая рядом с ним, держала в руках его спасенную шляпу и, кажется, была весьма рада оказаться в центре всеобщего внимания. - Господин де Мален! – пришла ему на помощь графиня, когда смогла наконец совладать с собой. – Отрадно видеть такое самоотвержение! Французские дворяне всегда свято соблюдают обычаи рыцарства, не правда ли? - Мадам! – склонился де Мален перед миледи, краснея более от смущения, нежели от похвалы. - Сударь! – добавила она. – Но вы рискуете схватить простуду! Я немедленно велю приготовить вам горячего питья. - Благодарю, мадам! – отвечал пунцовый де Мален, благословляя сумерки среди бела дня и радуясь, что может немедленно уйти. - Вивиан! – окликнула графиня свою горничную. - Да, сударыня? – присела та. - Вот что, изволь-ка… И тут шевалье подумал, что прямо сейчас умрет на месте: неужели графиня пошлет эту, хоть и весьма привлекательную, но чересчур уж живую Вивиан проводить его? До чего он дошел! Что ж, вот и наказание за ту обиду мальчику, всё верно! Но миледи сказала: - Изволь-ка отдать господину шевалье шляпу и ступай на кухню, распорядись там! Когда де Мален осознал сказанное, он осторожно выдохнул и так же осторожно огляделся: лица присутствующих не выражали откровенной насмешки, поименованная Вивиан смотрела даже с некоторой досадой, а потом поклонилась госпоже, вручила шевалье его ничуть не пострадавшую шляпу и удалилась; виконт улыбался. Правда, улыбка его скрывала следующее: он думал, что месть свершилась и без его участия, и что не следовало даже шутки ради желать этого, что шевалье очень хороший человек, хоть бывает нетерпим и резок, что он не любит общества, и в его прошлом по-видимому осталось что-то такое... Но ничего постыдного, иначе отец не позволил бы ему исполнять такую должность, и ведь они с отцом давние знакомые! Ему казалось, что на челе де Малена огненными буквами начертано: «Избавьте меня от моей незавидной участи!» - Мадам! – не выдержал и вмешался Генрих. – Позвольте мне пойти с господином де Маленом. - Ну, разумеется, виконт! – ответила графиня, отпуская мальчика. Тот сделал знак Огюстену следовать за ним, и все трое отправились к своим комнатам. К ним присоединился и Арман с Гримо. Прочие действующие лица этой сцены тоже разошлись, а Флор ускользнула еще раньше. Гроза всё так же неслась над Блэквудом. Генрих велел своему камердинеру служить шевалье и помочь поскорее переодеться, а сам в это время на пару с Арманом прохаживался в коридоре, полагая, что Вивиан непременно заявится сюда. Так и вышло: служанка с кувшином горячего напитка и стаканом на подносе поднималась по лестнице. Виконт без лишних слов отобрал у служанки всё, что она принесла, Арман с невозмутимым видом остался у двери, а Генрих вошел и самолично водрузил поднос на стол. Шевалье только вздохнул, с признательностью взглянув на виконта, и подумал, что тому неведома робость и замешательство на людях: что ни говори, но придворное воспитание имеет и свои преимущества! …Обед в этот день по известной причине передвинулся ближе к вечеру, и после все разошлись по своим комнатам. Генрих отметил появление в столовой Флор, вежливо раскланялся с ней, но ничего не сказал, чувствуя неотрывный взгляд Эммы, а потом допоздна молча просидел у камина, глядя на яркие языки пламени. Так было легче, потому что оживление его прошло, и перед внутренним взором мальчика снова и снова возникала следующая картина: над вершиной сосны реяли непонятные огни, хищно кружили, вдруг бросаясь в сторону, будто высматривали добычу. Они были злом, неумолимым, безжалостным, потусторонним. Виконт не велел гасить свечу, даже когда лег: уходящая гроза еще ярко озаряла небо. Хоть он выругал себя жалким трусом, но всё равно сон его был беспокойным, он боялся вскрикнуть от страшного видения и нарушить тишину в доме. Проснувшись на рассвете, он увидел, что рядом с его кроватью, скорчившись, едва не падая со стула и посвистывая носом, спит верный Огюстен.

jude: Рыба, я согласна со Стеллой: это готовый сценарий для фильма! Так живо и ярко. Де Мален, смущающийся на людях, выше всяких похвал. :) Мне теперь интересно, что таится в его прошлом. Огюстен, уснувший на стуле! Вот, что значит верный слуга. И Гримо такой же. Правда, я никогда не представляла его готовым впасть в истерику. ;)

Рыба: jude! В прошлом де Малена столько горя, что об этом и говорить не хочется. И беспробудное пьянство, до полусмерти, до потери человеческого облика. Что до Гримо... Юн он еще, а тут господин пропал в такую-то грозу! Как отвечать за это перед Рошфором? Настанет время, и он будет совершенно невозмутим. И заикание пройдет бесследно, а молчание останется.

Grand-mere: Я Гримо очень хорошо понимаю: хуже нет бездействовать, не имея возможности помочь. С де Маленом - заинтриговали. Ждем развернутую историю. А вообще - спонсора и режиссера в студию!

Рыба: *** Стоило Генриху пошевелиться, вытаскивая из-под себя перекрученный подол рубашки, камердинер его вскинул голову, сказал: - А?! – и свалился со стула! Звук падения приглушила волчья шкура, на манер коврика расстеленная на полу. - Изволите встава-а-ать? – отчаянно зевая и поводя затекшей шеей, спросил он, поднимаясь с пола. – Ох, простите! - Не-а-а-а-ааа! – зевнул в ответ виконт, хмыкнул и прошептал: - Ты что здесь делаешь? - Вы с вечера беспокойно спали, сударь! – сказал Огюстен, поклонился и на цыпочках направился к двери. - Куда? Стой! Иди сюда! – Генрих указал ему место у себя в ногах. - Но… - Делай, что велю! – сердито прошептал виконт и кинул ему подушку. Огюстен еще поколебался, но господин нахмурил брови – пришлось покориться. Поперек кровати было узковато, но лучше, чем на стуле или на полу. Генрих великодушно поделился с камердинером покрывалом; так было совсем хорошо, и скоро оба опять уснули. *** Так поздно виконт давно не просыпался. Он сладко потянулся, распрямив ноги – Огюстена и след простыл! Тем не менее, мальчик еще минут десять просто провалялся в постели. Тут он почувствовал, как что-то теплое щекочет пальцы – это явился вчерашний кот и первым делом ткнулся носом в его свесившуюся ладонь. Потом зверь посмотрел на виконта и стал вылизываться, задрал лапу и почесался. Генрих хмыкнул: - Ах ты, блохастый! Знаю я, что надо вставать и умываться! Ну-ка, брысь с моих туфель! День стоял сумрачный и тихий, серые мягкие тучи неподвижно висели над замком и изредка еще переругивались между собой. Гром был не страшный, а, скорее, какой-то уютный. За ночь налило столько, что и думать нечего было пройтись вдоль ручья – он клокотал и пенился, как река в половодье! Даже кустики плакун-травы вздрагивали под напором течения! Да и где там тропинка и берег, одни лужи! Земля издавала тихие чмокающие звуки, впитывая избыток влаги. Наверняка и дороги размокли – даже и захочешь проехаться верхом, так после и сам рад не будешь, с головы до ног забрызганный грязью! Вот Генрих и не придумал ничего лучшего, как снова выбраться на площадку у башни. Он обошел ее несколько раз, присел на подсохший камень ограждения и стал ждать. Если бы его спросили, чего именно он ждет, он бы смутился и не ответил, но перед самим собой лукавить не стоило – он ждал ее. Эмму. Они ни о чем не договорились вчера, но для чего тут слова, когда он и так знал, что мисс Вейр непременно придет. И она тоже знала, что он ждет ее, в этом Генрих не сомневался ни минуты! Впрочем, для того, чтобы убедиться в этом, девочке довольно было подойти к окну! Виконт закинул голову, глядя вверх: в одном из окон только чуть всколыхнулась занавеска, а из другого выглядывала усатая физиономия де Малена. *** Эмма, держа в руках гребень, сражалась с волосами. В одиночку это было трудно, но уж лучше так, чем выслушивать язвительные, а то и просто злобные замечания Флор. С того памятного вечера сестра сидела под замко́м в какой-то отдаленной комнате и по приказу матери там и осталась. Эмма все эти дни с двойственным чувством сожаления и радости наслаждалась неожиданной свободой и тишиной. И вот сейчас она пыталась привести в порядок кудрявые непослушные волосы. Просто расчесать их – уже подвиг, но ей хотелось сегодня хоть как-нибудь заплести их, чтобы не вздымались облаком и не торчали растрепанной паклей! Для этого нужно бы зеркало; оно у нее было, но довольно маленькое, в бронзовой оправе и на длинной ручке. Вот как тут суметь «навести красоту», как выражалась горничная матери Вивиан. Да еще если этой красоты нет как нет! Однако Эмма придумала, как быть: поставила на стол тяжелую шкатулку и прислонила к ней зеркало, перевернув его ручкой вверх. Так, смотрясь в него, она пыталась расчесывать непокорные волосы, как вдруг у двери поскреблись. - Войдите! – сказала девочка и обернулась: на пороге стояла Вивиан, вот ведь легка на помине! - Мадемуазель! – присела она в реверансе. - Что тебе? - Ваша матушка велела мне с сегодняшнего дня прислуживать вам, сударыня. - Зачем это? - Мадам находит, что вам вместо няньки давно пора иметь свою прислугу. - В самом деле? - Ах, барышня, как же можно спорить с хозяйкой! Позвольте, я помогу вам! Эмма молча протянула горничной гребешок. - Как причесать вас? - Всё равно, ‒ поникла девочка. – Тут уж ничего не исправишь! - Напрасно вы так думаете, мадемуазель! ‒ лукаво усмехнулась француженка и принялась за дело. Почти всю массу волос своей юной госпожи она собрала в легкий узел на затылке, для этого в кармане у нее нашлось с десяток шпилек; оставшиеся пряди она расчесала и вытянула, накрутив на палец, а потом осторожно отпустила. И получились локоны! - Ну, вот! - Как это? – изумилась Эмма. - Наши женские штучки! А всё для них, неблагодарных! - Для кого? – взгляд мисс Вейр был удивленным и немного наивным. - Ох, мадемуазель, да вы сами взгляните! Сидит, ждёт! – расплылась в улыбке горничная. Эмма в глубине души знала это, но, всё-таки боясь поверить, подошла к окну и увидела виконта. В этот момент, словно почувствовав что-то, он поднял голову, и девочка так поспешно отпрянула назад, что занавеска всколыхнулась. - Вивиан! Я ужасно выгляжу, да? Француженка вытянула губы, как будто собиралась свистнуть, качнула головой и покрутила пальцами в воздухе. - Уродливое платье, жуткие волосы, бесцветное лицо! – Эмма была безжалостна к себе! - Глупости! Ваш виконт ничего такого и не заметит, если… - Если что? - Выпрямить спину, добавить непринужденности, чуть-чуть снисходительного внимания, но с улыбкой во взоре! У девочки опустились руки. - Разыгрывать комедию и лгать на каждом шагу? - Да нет же, всего лишь быть женщиной! - Но не таким способом! - Способ хорош, если действует безотказно! - Вивиан, в таком случае, почему же ты до сих пор не замужем? – высокомерно отозвалась Эмма. Кажется, в девчонке дремала совсем материнская вспыльчивость! - Графиня не позволила, ‒ поджала губы горничная. - А! И, полагаю, есть мужчины, невосприимчивые к подобным уловкам? Господин де Мален, например? Щеки горничной вспыхнули. - Ох, прости, Вивиан! – испугалась своей резкости и попыталась сгладить неловкость Эмма. – Прости, пожалуйста! Что же мне делать? «Как не оскорбить месье д'Алли и не унизиться самой?» ‒ в отчаяние думала она, снова подходя к занавешенному окну. - Но ведь вчера-то всё удачно вышло? Значит, то же и делать! Эмма мгновение постояла, прижав руку ко лбу, а потом вся просияла, и, подобрав юбки, бросилась из комнаты, только локоны заплясали! - Спасибо, Вивиан! - Но не бегать за ними! – проворчала горничная ей вслед, разумея всех мужчин вместе взятых, но этого девочка уже не слышала. Вивиан, снова глядя из окна, только вздохнула: виконт богат и наследник какого-то древнего рода, пусть происходит от младшего сына, да еще, говорят, он принц крови! Это уж совсем что-то невозможное, и в глазах горничной он едва ли не был окружен сиянием! Каково это, повстречать принца? Это подарок судьбы или несчастье? Мальчик такой милый, обаятельный, чистый, как раз для барышни, но… Во всём этом было одно большое «но»: здесь он появился не ради нее, и он уйдет. А девочка влюбилась! Что ж, пора! И в кого ей тут влюбляться, не в соседских же неотесанных балбесов, что не умеют ни ступить, ни слова вымолвить? Так пусть малышка тешится, покуда можно, ей это всё-таки пойдет на пользу! Еще раз вздохнув, горничная повернулась спиной к окну: да, подумала она, надо будет распорядиться заново отскоблить в этой комнате пол и натереть его воском, постелить какой-нибудь ковер, сменить скатерть на светлую, с вышивкой, она знает какую, после расставить повсюду цветы, и… может, вообще передвинуть мебель! И главное – попросить графиню послать за портнихой и швеями!

stella: А как это просто и неожиданно происходит превращение: достаточно только пробудившегося чувства. Как солнечный лучик.))

jude: Рыба, вот сижу и смакую Ваш текст. Сцена с горничной так хороша! Рыба пишет: - Разыгрывать комедию и лгать на каждом шагу? - Да нет же, всего лишь быть женщиной! А почему леди Вейр не позволила Вивиан выйти замуж?

Рыба: jude пишет: А почему леди Вейр не позволила Вивиан выйти замуж? А бог ее знает? Надо придумать!

Рыба: *** Генрих сидел на своем месте, держа в ладони голубую звездочку цветка цикория, и уже начинал тревожиться – мисс Вейр всё не шла. Может, она занята? Или ей нездоровится? Или ее не отпустила мать? После вчерашнего бегства от грозы это вполне возможно! Что ж, еще десять минут, и он уйдет, делать нечего! Но десять минут прошли, и виконт сказал себе, что уж через четверть часа он уйдет непременно! Сорвет вон те несколько голубых цветочков, что расцвели внизу у ступеней, свяжет их травинкой, оставит на диком камне кладки – и уйдет! Надо будет обсудить с де Маленом все детали предстоящего отъезда, да и другие дела найдутся. А с мадемуазель он увидится за обедом. Вздохнув и положив себе еще пять минут ожидания, он уже собрался встать, но услышал шаги. К его неудовольствию это оказался Арман. «И что это его принесло?» ‒ подумал Генрих, но виду, конечно, не подал. - Шарль-Сезар, ‒ промолвил тот, ‒ вы тут один? Вы не скучаете? Виконт слегка прищурился. - Э-эээ… Я знаю, вам никогда не бывает скучно… Виконт приподнял бровь. - Ну, да, а я… Кругом такая сырость, и из дому не выйдешь! Можно, я тут с вами побуду? В голубых глазах Армана читалась надежда на то, что названый брат не откажет ему в такой пустяковой просьбе. Однако виконт прикусил губу. - А хотите, пофехтуем немного, хоть разомнемся. Здесь и место подходящее. Тут уж виконт не выдержал. - Всё еще желаете, чтобы я вас отделал? Столкнувшись с подобным непониманием, мальчик растерялся – Шарль-Сезар чем-то раздосадован, взволнован, даже раздражен? И зачем тогда он уже почти три четверти часа сидит тут один? Пришел бы к нему и рассказал, что его беспокоит! Вот Арман и явился сам, ведь быть рядом с названым братом с некоторых пор стало для маленького графа настоятельной необходимостью, а тот почему-то злится! Недоумение так явственно было написано у него на лице, что Генрих почувствовал себя неловко – братец, вот ведь святая невинность, пришел скрасить его одиночество, а он готов прогнать его прочь! Глаза мальчиков встретились. Маленький граф еще не понимал, что происходит, но вдруг начал мучительно краснеть: виконт определенно чего-то ждет! Да не чего-то, а кого-то! А он, как последний болван, не увидел этого сразу! Ведь можно бы уже и запомнить: где д'Алли – там женщина, ну, и наоборот! - Простите, виконт! – выговорил он и покраснел еще сильнее. – Не смею мешать вам! Я просто не подумал… - Арман! - Я ухожу, не беспокойтесь! - Сударь! Никакого ответа. - Господин де Ла Фер! Снова молчание и торопливые шаги по направлению к лестнице. - Граф де Ла Фер де Силлек и как вас там еще! Арман остановился. - Не дозовешься вас, сир де Куси! Тащите сюда рапиры, перчатки и шевалье де Малена. Нужен же нам секундант! Арман смотрел себе под ноги и улыбался. - О, никак вы снизошли*, монсеньор де Роган? - Да! Вы, я надеюсь, осчастливленным себя чувствуете? - А должен? - Ах, вы… - Кто? - Дерзкий маленький мальчик! - А-а! А вы… Вы – высокомерный юнец, возомнивший себя взрослым! Да! - Та-ак! Где моя рапира?! Арман прыснул и запрыгал вниз по ступенькам. ______________________________________ *намек на девиз Роганов: «Королем быть не могу, до герцога не снисхожу, я – Роган»

jude: Хорошо! Это "сударь, вас не докличешься" живо напомнило сцену из нашей "Графини де Монсоро", когда Шико переоделся королем и звал Бюсси. Только я уже не представляю маленького Ла Фера "святой простотой". Привыкла к другому образу. :( У меня он сам предпочитает одиночество.

stella: - О, никак вы снизошли*, монсеньор де Роган? Роан Роану - друг и брат.

Рыба: jude! Да уж, похоже вышло на ту сцену, но переделывать не захотелось. Это и в жизни так бывает, когда кто-нибудь, нос задрав, отзываться не хочет! Насчет "святой невинности", а не "простоты". Ла Феру здесь лет 9-10, к братцу он тянется, женщины его еще не интересуют настолько, чтобы сходу догадываться, зачем Генрих сидит один и чего ждет, а одиночество хорошо в малых дозах. И вот еще: "Пришел бы к нему и рассказал, что его беспокоит". Ла Фер на него нацелен, о нем думает, это проявление дружбы и братской привязанности.

jude: Рыба, так я ж не говорю, что это плохо. Мне наоборот понравилось!

Рыба: Так я же ничего такого и не думаю.

Рыба: *** Шевалье де Мален проверил обе рапиры, убедился, что лезвия надежно защищены, и вручил их мальчикам. Арман собрался скинуть камзол, Генрих тоже хотел последовать его примеру и уже расстегнул несколько верхних крючков, но так и замер с рукой, прижатой к груди – на площадке стояла Эмма! Увидев всех троих, она оглянулась, словно думая уйти, но было поздно: кузен Арман и шевалье поклонились, а месье д'Алли не двигался, приоткрыв рот. Что это с виконтом? Девочка снова оглянулась, но сбежать уже было невозможно, да и виконт, по-видимому, взял себя в руки, хоть смотрел всё так же удивленно и растерянно. Генрих первым делом закрыл рот и поклонился мисс Вейр, про себя лихорадочно соображая, что в ее облике привело его в такое замешательство – платье вроде то же, что и вчера? Ах, вот оно что, наконец заметил он: по-взрослому уложенные волосы! Эмма, думал виконт, вовсе не та маленькая хроменькая перепелка, а совсем другая птичка из королевского вольера в Сен-Жермене, только он названия не помнит! - Мадемуазель! – сказал он. – Мы с графом затеяли урок фехтования, но, полагаю, не в то время и не в том месте. Мы немедленно удалимся. - Но… ‒ пролепетала Эмма, уже сама не радуясь произведенному на виконта впечатлению. – Зачем же, месье? Я не против, и мне… Мне любопытно посмотреть! - Это довольно грубое и не слишком понятное зрелище. Вы видели когда-нибудь бой на рапирах? - Нет. - Но тогда… - Вот что, виконт! – вмешался де Мален. – Не пора ли от слов перейти к делу? И ваш противник, и дама в нетерпении! Он подошел к Генриху вплотную и шепнул: - Надеюсь, вы не устроите бойню? - Нет, только балет! - Идет! – хмыкнул шевалье и громко добавил: - К бою, господа! Мальчики встали в позицию и отсалютовали друг другу. Гудящий звук, с которым тускло блеснувшие клинки рассекли воздух, потряс и очаровал Эмму. Де Мален взял ее под локоть, отвел в сторону и усадил на парапет. - Сюда, мадемуазель! Этим горячим головам нужно немного свободного пространства. … Арман с первых же секунд поединка понял, что это будет бой вполсилы. Зато сколько эффектных поз, выпадов и переводов! Виконт словно исподволь подводил его к ним, и он был послушен, подчиняясь заданному рисунку, как в танце. Правда, мешал камзол, пусть и расстегнутый снизу доверху, но не раздеваться же в присутствии девицы! Они давно не встречались как фехтовальщики, и это было простой разминкой. Сначала Арман надеялся на большее, но на глазах у Эммы не стоило слишком увлекаться: яростные удары и не менее яростные выкрики могли напугать ее, а заодно и добрую половину обитателей замка, уж женскую прислугу точно! А что они творили в Париже, со сладостным вздохом припомнил он! Они специально отправлялись с де Маленом в лес и гоняли друг друга на лужайке до изнеможения. Или вдвоем нападали на шевалье и даже как-то раз почти заставили его спасаться на дереве! А Шарль-Сезар умудрился свалиться в репей и крапиву! Липучие корзинки репейника в его волосах – это было нечто! Арман так размечтался, что пропустил удар. - Кузен! – воскликнула Эмма. - Пустяки, кузина! – крикнул он и добавил, чтобы раззадорить братца: – Почти что мимо! Тот приподнял бровь, и маленький граф понял, что, пожалуй, следует удвоить старания! Виконт обычно не нападал первым, выстраивая оборону и не позволяя достать себя. Сам он методично прощупывал противника, тем неожиданней бывали его молниеносные атаки и внезапная смена стиля – эта тактика давала ему определенные преимущества. В глазах девочки еще не виданное ею зрелище было вовсе не грубым! Непонятным? Пожалуй! Но при этом завораживающе красивым! Как кружат Арман и виконт, как отточенны их движения, как голубыми льдинками сверкает взор кузена, как он отбрасывает назад прядь волос, и как улыбается месье Генрих! Задорно и радостно! О, месье Генрих просто совершенство! До чего же горделиво он держит голову! Он весь такой стройный, легкий, грациозный, быстрый и опасный! Ах, если бы мальчики сбросили камзолы, и ветер вздувал их пышные белые рукава над раструбами перчаток! Поняв, что думает о чем-то не том, Эмма густо покраснела и прикусила палец. А Генрих и Арман обменивались ударами и смеялись, и сталь звенела о сталь. …В последнее время в сопровождении шевалье они посещали фехтовальный зал – Рошфор разрешил и оплачивал эти частные уроки, понимая, что для успешного обучения искусству боя мальчикам нужно встречаться с разными противниками и мастерами клинка. Перед тем граф как-то наведался на занятия с де Маленом, долго смотрел, наконец не вытерпел и сам взял в руки рапиру. Сын показал себя вполне готовым к следующей ступени постижения мастерства, и отец остался удовлетворен. Что ж, де Ла Фер еще мал, а вот виконту, хоть на вид он хлипок немного, уже пора! Но где Генрих, там и Арман! Первый поединок с юношей лет четырнадцати был для Армана шоком – он не продержался и двух минут, получив два укола, потом рапира улетела в дальний угол, сам он плюхнулся на пол, и все дружно посмеялись над драчливой малявкой! Юный граф вспыхнул, но проглотил обиду и попросил объяснить, в чем его ошибка. Смех прекратился, и какой-то королевский гвардеец, уже собиравшийся уйти и только забавы ради наблюдавший за сражением младших, терпеливо показывал девятилетнему мальчишке, что он сделал не так, потом пожал ему руку и сказал: - Вам только подрасти осталось, сударь, и тогда… Среди учеников они были самые маленькие и оказывались в паре с подростками чуть постарше их самих, отпрысками таких же знатных семей – у малолетних вояк, как они с виконтом, шансов против взрослых бойцов не было. Никаких. Зато приобретался бесценный опыт! Иногда они заставали здешних завсегдатаев, суровых мужчин, офицеров на службе короля, которым постоянно требовалось поддерживать себя в форме. На титулованных мальчиков смотрели снисходительно, смеху ради вызывали на бой и подшучивали над ними от души! - Ах, птенчики! - Шустрые цыплята! - Ну, нет! Петушки! До чего ретивые! Теперь не страшно выйти в отставку! Отказываться от предложения, сделанного в такой форме, было невозможно, это только виконт умел со своей изысканной, если не сказать, изощренной, вежливостью, но и тот частенько терял голову! С тем самым гвардейцем отношения у Генриха не заладились, однако два месяца спустя мальчик, в очередной раз получив от него плашмя пониже спины, через минуту коварно достал его снизу, поднырнув под лезвие и нанеся удар в живот. Помогла разница в росте, гибкость и просто везение, но будь бой настоящим, рана оказалась бы смертельной! Мужчина оступился и оказался на полу. Все восторженно загудели и даже зааплодировали, а виконт, подавая руку поверженному противнику, негромко заметил: - У меня, конечно, опять будет синяя задница, а вот вы убиты, месье! Дюжий гвардеец заржал как конь. - Далеко пойдете, а, маленький виконт? - Сударь, кто же остановит? Ах, эти дети, восхитительно уверенные в себе, смелые и уже кое-что умеющие! Так случилось, что шевалье де Мален перестал быть главным учителем фехтования у мальчиков, зато помогал суммировать их новый опыт и досконально отрабатывать приемы, а вместе Генрих и Арман были идеальными партнерами для поединка! Сейчас Арман должен был ответить виконту, и он придумал как, надеясь провести частично обманный прием, оказаться у него за спиной и, приставив клинок к горлу, заставить сдаться, но… Но получилось, что он, не рассчитав усилие, чуть не сиганул вниз! Вернее, он-то рассчитал, но виконт уклонился от удара, просто отодвинулся на полшага в сторону! Для зрителей это должно было выглядеть ужасно смешно, да Генрих еще и проводил его недоуменным жестом: куда, мол? Шевалье поглубже надвинул шляпу, у Эммы вздрагивали плечи. Вот опять виконт превращает их бой в фарс! Это тоже был тактический прием – выводить противника из себя, и уж этим-то приемом виконт владел в совершенстве! Арман покраснел и кинулся на стоящего к нему спиной Генриха. Эмма привстала, видя, какая опасность грозит месье д'Алли, но тот словно не подозревал о ней, и поза его была спокойной, расслабленной. В последний миг он резко повернулся, упал на колени, и его рапира чуть не воткнулась Арману в грудь. Тот был задет и еле устоял на ногах! Пользуясь тем, что виконт еще не поднялся, он, не мешкая, нанес ему удар в плечо и сподобился одобрительного кивка де Малена. Потом они снова сошлись в ближнем бою, клинки соприкоснулись у эфесов, и уж тут Генрих отыгрался простым превосходством в силе. Арман всегда удивлялся этому, виконт был неутомим, а шевалье объяснил, что тот скуп в движениях, не напряжен в стойке, не горячится попусту и бережет дыхание. А для него это жизненно необходимо! Как бы там ни было, рука у названого брата железная, ни за что не поверишь, пока не почувствуешь! Откуда что берется? Впрочем, Арман знал, откуда. Ведь он видел его недавно на купании, да еще и раньше случалось, и невольно сравнивал со статуей Меркурия – у виконта та же легкость полудетской-полуюношеской фигуры, он чуть более худощав, но мускулы уже вполне заметны под тонкой кожей! Маленький граф понял, что опять замечтался, а между тем пора было завершить бой: они уже прыгали по площадке минут пятнадцать, никак не меньше! Вот уж сейчас он разделается с дорогим братцем! Прямой удар в корпус и… Он подставился, что ли? Вот негодный! Острие угодило ему в левую часть груди, он вздохнул, выронил рапиру, прижал ладонь к сердцу, шатаясь, сделал несколько шагов к мисс Вейр и словно в изнеможении опустился перед ней на одно колено. - Ах, мадемуазель, ваш кузен всё-таки уязвил меня! В самое сердце! – промолвил он, поник головой и протянул к девочке руку, ту, которой зажимал воображаемую рану – в раскрытой ладони лежал синенький цветок цикория! Где же он прятал его всё это время, за отворотом перчатки, что ли? Арман даже позавидовал виконту, но всё равно был рад, что вышел победителем, неважно, что бой был сплошным притворством, ведь это всё для Эммы, а ему кузина нравилась, и еще ему было немного жаль ее. Так пусть ей будет весело, она хорошеет, когда смеется! - Я сохраню его, доблестный рыцарь Рошфор! ‒ Мисс Вейр взяла у Генриха цветок и указала ему на место рядом с собой. – Но только, пожалуйста, возвращайтесь к жизни и садитесь вот сюда! Тот повиновался. Она смотрела на него, еще не совсем отдышавшегося после поединка. Он присел, повернув к ней разгоряченное лицо, а она подумала, что такие лица почти не меняются с годами. Конечно, исчезнет румянец во всю щеку, зато останется матовая бледность, правильность черт, длинные ресницы и этот ясный взгляд! И улыбка, такая, что невозможно не улыбнуться в ответ! Он дышал глубоко, от этого чуть раздувались ноздри, на груди, в такт дыханию, поблескивала узкая серебряная тесьма, а над губой выступила испарина. Она чуть не протянула руку и не коснулась его приоткрытых губ, стирая эту влагу! Как это мучительно, быть рядом с ним, но мисс Вейр умела обуздывать себя. Вот бы виконт удивился, узнай он, о чем она думает – он моложе, а мальчики дольше остаются детьми! «И откуда эти мысли? Это всё взрослая прическа! Нет, с завтрашнего дня – только чепец!» И она почти спокойно спросила: - Месье д'Алли, объясните, в чем разница между рапирой и шпагой? - Преимущественно в длине клинка, а значит, в характере ударов. Вот господин де Мален лучше объяснит! – неожиданно сказал Генрих и взглянул на шевалье. Тот изменился в лице, потом собрался с духом, прочистил горло, уселся рядом и немногословно, но доходчиво, рассказал про лезвие, показал, где клинок, где гарда, где рукоять и как сбалансировано такое оружие. Упомянул про парадные и боевые шпаги и, конечно, про волшебные мечи Экскалибур и Дюрандаль, заявил, что всё это чепуха, так и сказал – чепуха, и что самый лучший клинок тот, что подобран под рост и силу воина. Меч должен быть как бы продолжением руки. Заодно уж шевалье позволил девочке подержать свою шпагу, что и Генриху-то было нельзя. - О! Тяжелая и очень красивая! – сказала Эмма. Шевалье расцвел. - А что это за узор? – снова спросила она и указала на центральную часть лезвия. Тут снова последовала короткая, но такая же содержательная лекция о дамасской стали – де Мален сел на своего любимого конька! - Эта шпага проста, но у нас с ней давняя дружба: я берегу ее, а она не раз берегла меня, мадемуазель! - Вот почему наш кузнец всё время напевает про сталь-подругу, хоть выковывает другие, куда более мирные вещи! - Про сталь-подругу? – удивился Генрих. – Неужели это песня, сочиненная во времена бардов? - Полагаю, что так! - Что за песня? – спросил шевалье. Эмма смутилась, виконт тоже. - Право же, я не всё помню и не решусь повторить! – промолвил он. Эмма быстро взглянула на Генриха и опустила ресницы. И тут виконта понесло: он говорил, как виртуозно владели поэтическими приемами барды Уэльса и Ирландии, так, что это даже казалось в порядке вещей, и об упадке этой традиции в настоящее время, о силлабических стихах, внутренних рифмах, звукоподражании и прочей скучище, от которой у Армана тут же стало сводить челюсти. Он вытер мокрый лоб и взглянул на де Малена. Тот только хлопал глазами. - Кхм! – сказал шевалье. Генрих умолк на полуслове, а маленький граф, усмехнувшись, промолвил: - Кузина! А ведь наш виконт, полагаю, тоже бард! - Арман! – возмущенно отозвался тот, но Эмма сказала: - Древние поэты пользовались особым почетом, поскольку воспевали воинские доблести и славу победителей. - Вот пусть и воспоет, за чем дело стало? - Гм! Вас, что ли? – хмыкнул Генрих. - Конечно, я же победил! – гордо задрал нос Арман. - Хорошо! Только потом не жалуйтесь! - С чего бы это? – недоумевал тот. Чуть прищуренные глаза Генриха заискрились, он уже знал, как «воспоёт» достоинства своего соперника, да еще употребит какое-нибудь простонародное выражение – тут не Лувр, на сельском просторе оно к месту будет, так что некоторые зря гордятся! - С того, что каков победитель, такова и песня! – ответствовал он. Маленький граф притворно нахмурился, Эмма замерла в ожидании, а виконт подергал себя за ухо, повел бровью, прикусил губу и произнес: Быть побежденным не обидно Таким соперником, притом В нем столько силы неизбывной, Отваги грозной, аж завидно! В нем это всё отлично видно, – С увеличительным стеклом! Господин де Мален набрал воздуху, побагровел, внутри у него что-то булькнуло, и он разразился хохотом, таким, что дети в недоумении посмотрели на него. От такой картины Генрих прыснул, Эмма захихикала, а Арман фыркнул и потом тихо всхлипывал, закрывая лицо руками. - Ох, лучше бы вы победили, сударь, честное слово! – вымолвил он наконец, вытирая слезы и всё еще смеясь. - Ну, да, а вы бы стихи сочиняли!? Нет уж, увольте! Я не согласен! Лучше проткните меня в десяти местах!

stella: Кажется, начинают проклевываться мотивы будущей ссоры названных братьев. Самолюбия хватало и у того и у другого.

stella: Есть еще одно отличие шпаги от рапиры, и это - основное: рапира - колющее оружие, шпага и колющее и рубящее.

Рыба: Правильно. Это и есть характер ударов. Не поссорятся они из-за такой ерунды!

jude: Рыба пишет: Ах, эти дети, восхитительно уверенные в себе, смелые и уже кое-что умеющие! Замечательная сценка! Вспомнилось: Филипп Арьес пишет, что шпагу носили с восьми лет (бывало, что и с пяти!), и даже таким малышам, шпага служила не украшением, не модной деталью костюма, а вполне реальным боевым оружием. Так как малый возраст не был защитой от жестокости, царившей как на улицах, так и в стенах коллежа. В дуэлях участвовали уже класса с четвертого. Со скольки же лет их тогда учили фехтовать?

Grand-mere: Jude, я только что взяла эту цитату и нацелилась на этот смайлик - а тут Ваше сообщение. Рыба, да-а-альше! Не надо перерывов!

Рыба: Grand-mere, jude! "Трава..." движется к своему завершению, и ничего тут не поделаешь! Дальше - нет ничего. Насчет обучения фехтованию - я думаю, дело в том, каков был уклад жизни в каждой конкретной семье. Вряд ли были какие-то определенные правила в этом деле. Юный Оливье у Лис бродит ночью по Парижу, оказывается в "Сосновой шишке", едва не ограблен. Шпага ему нужна, и фехтовать он уже научился более-менее сносно, хоть и мечтает о посещении военной академии, а вполне домашний и даже больной ребенок из "Б.П.", у которого есть телохранитель и штат прислуги, всерьез начинает учиться фехтованию лет в 6-7 с подачи крестного в Италии, а потом под присмотром де Малена, ежедневно и интенсивно - и делает успехи, куда ж ему деться!

Рыба: *** Вечером шевалье попросил виконта к себе. Казалось, он был немного взволнован, и Генрих внимательно взглянул на де Малена. - Виконт… э-эээ… всё-таки, что это за песня, о которой вы говорили? – поинтересовался он. - Восхваление оружия, бесценного княжеского дара. Сталь выступает там как дева, подруга или жена воина. - Гм… дева… А прочитать можете? - Вас стихи интересуют, сударь? - Что такого? Любопытно. - Ну… Да. Могу, конечно. - И всё помните? - Да. Генрих немного покраснел и прочитал на память: Сталь упруга, прилегла ты, подруга, у бедра, мне мила — и да живёт тот, с кем ты была вчера! Княжий дар, ты не бедна, не бледна и не груба — что мне кубки, что щиты — ты, голубка, голуба. Обечайкой золотой, примечай-ка, оплетен, гнутый, словно бровь, дугой, дорогой покров ножон. Ладна ручка, статен стан, он приятен мне и мил,— рыжекудрый мудрый князь нашу связь благословил. Ты лежишь на ложе сна, ложесна твои чисты, золотые две косы у красы для красоты. Как юница с юга, ты, чаровница, сложена, сталь клинка — мой верный нож, льнешь ко мне ты, как жена. Донха Карбах — друг певцам, платит нам — ему не жаль: златовласый воин-пес мне поднес подругу-сталь. Рыжий ражий Мал Руни, княжий резчик и коваль,— на тебе его клеймо, как вино и кровь, о сталь!* Де Мален только крякнул. Он побаивался куда более откровенных выражений, но, кажется, обошлось, мальчик не переступил ту известную грань, где любые намеки на взаимоотношения мужчины и женщины превращаются в пошлость и грязь! - Правильная песня. И вполне пристойная. Только всё равно не для женских ушей. - Верно, ‒ согласился виконт. – Потому я и промолчал. - Э-эээ… Вы можете записать ее? – опять смутившись, спросил шевалье. - Зачем? - Для меня, - отвел тот глаза. - Разумеется, сударь. - И вот еще что, мальчик: мадемуазель Эмма… она... хорошая девушка. Не обидьте её чем-нибудь! Де Мален вконец разволновался и мысленно добавил: «Потому что девчонка играет с огнем!» - Не беспокойтесь, сударь! – поклонился Генрих, снова внимательно посмотрел на шевалье и пошел к себе. Де Мален высунулся в коридор, поколебался мгновение и кашлянул: - Кхм! И про увеличительное стекло… тоже не забудьте! Виконт остановился, обернулся и кивнул в ответ. ______________________________________ *«Сталь-подруга», автор песни бард Миредах Шотландец (перевод В.Тихомирова). Миредах О'Дали по прозвищу Шотландец (ум. ок. 1224) был придворным поэтом короля Мак Уильяма из Коннахта. В 1213 г. Миредах убил одного из приближенных короля и вынужден был бежать в Шотландию, где стал главным поэтом при дворе короля Мак Дональда. В старости вернулся на родину. Умер в монашестве. Донха Карбах – один из князей Мунстера, в то время находившийся в изгнании, друг поэта, подаривший ему кинжал. Предвижу вопрос, откуда виконт знает шотландскую песню. Поскольку он сам одержим стихами, он не мог не интересоваться истоками родной для него кельтской поэзии – бардов бретонских и валлийских, и еще более древних ирландских филидов. Примерно с 6 века самые выдающиеся барды уже известны по именам, и их песни дошли до нашего времени. Значит, эти произведения уже давно были записаны, а виконт, книжная душа, в каких только библиотеках ни копался, и первая – отцовская, как раз в бретонской вотчине. Изустно песни бардов жили в народе, как прочие легенды, баллады и сказки, могли быть неоднократно переиначены и были на слуху, даже если не поощрялись церковью. Песни о мечах с этой точки зрения вообще не содержат ничего запретного. И как же Рошфору-младшему, тоже «воину и всаднику», в свои 12 лет не плениться песней о стали, как ранее книгой о рыцарях? К слову, барды – это особая группа профессиональных поэтов при королях, иногда прирожденных импровизаторов (в любом случае обучавшихся поэтическим приемам целых 12 лет). Виконт тоже сочиняет для королевы. Профессия бардов была наследственной – тут вспомним литературные способности бабки и тетки виконта, дам рода Партене.

jude: Рыба пишет: Правильная песня. И вполне пристойная. А вот тетушка нашего виконта писала не вполне пристойные стихи. :) Анна де Роан-Субиз, как и ее мать Катрин де Партене, получила превосходное образование. Свободно владела латынью, греческим и древнееврейским языком. И даже писала стихи на иврите. Ее поэзия издана. Я немножко почитала. В общем, это в духе Сапфо. Цитаты. К прекрасной даме Мадлен Нет, я не сетую, мадам, Хоть Вы со мной суровы. Огонь, что Вы во мне зажгли, Не убивает, ибо нежен. Почту за честь терпеть я эту муку. Все ради Вас, Мадлен. Я думала: повиновение мое Уже снискало мне награду. Ведь постоянство и верность Сделали меня Вашей узницей. Почту за честь терпеть я эту муку. Все ради Вас, Мадлен. Я добровольно принимаю сию кару. Уверена: настанет день, И я сумею Вам доставить наслаждение. Живу надеждой на взаимную* любовь. Почту за честь терпеть я эту муку. Все ради Вас, Мадлен. Красавица, от Вас зависит жизнь моя! О, не отказывайте мне, молю! Ибо за преданность свою Я заслужила это - или ничего! * в оригинале любовь "идеальная", "совершенная" К даме Изабель Милая Изабель, похоже, нам придется удовлетвориться взаимной дружбой. Любовный жар, пылавший внутри нас обеих, уже затухает, позволяя каждой принести свое сердце на алтарь Гименея. Наши дружеские отношения будут нам воздаянием за узы брака. Изабель - красавица, сводившая меня с ума! Моя душа расстается с телом... Почти все стихотворения в сборнике посвящены женщинам. Хм, стоит ли удивляться, что Сезар ночами гуляет по Люксембургском саду! Наследственность! А ещё Анна была хозяйкой одного из парижских литературных салонов. Ее стихи ходили в списках. А вот произведения ее матери я найти не смогла. UPD: Де Рео писал, что сестра Анны, горбатая Анриетт, была намного умнее и остроумнее, но также пылала сапфической страстью - к герцогине Неверской.

Рыба: Господи, ну и семейка! Один Генрих порядочный! Не поймешь, в кого уродился! То-то он терпеть не может этого содома!

jude: Господи, ну и семейка! Один Генрих порядочный! Не поймешь, в кого уродился! То-то он терпеть не может этого содома! Рыба, вот к чему приводит женское образование! Начинаются греческих и еврейских поэтов и давай им подражать. Дома надо сидеть, приданное вышивать.

Рыба: jude! Точно! Сидели бы неграмотные с рукоделием да мужьям угождали, меньше сраму бы наделали!

Рыба: *** Пару дней спустя, когда дорога подсохла, Генрих и Эмма дошли до фермы, чтобы отдать кота. Арман, разумеется, присоединился к ним. Де Мален нёс корзину, кот жалобно подвывал, явно не желая менять за́мок на фермерский дом, Вивиан блаженствовала, опираясь на локоть шевалье, когда надо было перепрыгнуть лужицу, и от этого сам шевалье шевелил усом наподобие кота! Но не возражал, и, как показалось виконту, был совсем не против! А еще он словно бы повторял про себя какие-то стихи. Интересно, какие? По пути Генрих поведал Эмме, как однажды в Париже бесподобный Вельзевул всю ночь вел неравный бой с превосходящим по численности противником – он как-то сумел сдвинуть в кухне тяжелую крышку с широкой деревянной посудины, в которой дожидались повара живые миноги. Скользкие твари стали расползаться по полу, кот задрожал от ярости и ринулся на врага. К рассвету он, мокрый, вымазанный неизвестно чем, пооткусывал головы почти у всех и сумасшедшими глазами смотрел из угла на воздевающего руки в безмолвном отчаянии повара и вопящую повариху. Генрих прибежал на шум, безошибочно определив его причину, схватил кота и заявил, что нельзя наказывать храброго Бу*, ведь тот в одиночку защищал всех обитателей дома от ужасных ползучих созданий, то ли рыб, то ли змей! Сдержанный и молчаливый виконт никогда ни о чем не просил, но тут пришлось даже обратиться к отцу и привести неотразимый аргумент в защиту своего единственного друга: а вдруг завтра ее величество осведомится, как поживает подаренный ею котенок? - Котенок! – возмутился Рошфор, но в результате своей волей помиловал животное. Потом их отмывали обоих, полосатого бандита и восьмилетнего виконта. Вельзевул сделался фигурой неприкосновенной, вырос, обленился и разбойничать в открытую перестал. Арман об этой истории знать не мог и слушал с неослабевающим вниманием. К тому же оказалось, что здешний кот, нареченный Блохастым, отличился ничуть не меньше. Эмма рассказала, что накануне он стащил уже ощипанную и выпотрошенную куропатку, забрался с добычей на крышу сарая и на глазах у всех единым духом сожрал её всю, едва ли не с костями! Коту грозили вилами и поленом, но всё напрасно, он был недосягаем. После, видимо в благодарность за угощение, кот отловил в кухне пяток мышей и аккуратно выложил их у самого порога. Визг прислуги поутру далеко было слышно! - Так вот оно что! – хмыкнул слушавший их Арман. – А я уж думал, поросенок убежал! При упоминании о мышах он на всякий случай взглянул на виконта, но тот и бровью не повел – видимо, пауки всё-таки гаже! Так дети дошли до фермы, сдали кота с рук на руки хозяйке, а маленький граф, выяснив, где тут малина, углубился в полегшие от бури заросли и, к своему удовольствию, даже отыскал несколько ягод… ______________________________________ *имя кота в ранних вариантах текстов – уменьшительное Бу – более всего совпадает с французским произношением имени Вельзевул; для читателей, возможно, удобнее – Вулли, как в фике «Кто танцует по ночам»

jude: Рыба, кино да и только! Так себе все и представила. После, видимо в благодарность за угощение, кот отловил в кухне пяток мышей и аккуратно выложил их у самого порога. Коты любят так делать. :) За неимением мышей могут стащить конфеты из вазочки и разложить их рядком на полу. :) - Так вот оно что! – хмыкнул слушавший их Арман. – А я уж думал, поросенок убежал! маленький граф, выяснив, где тут малина, углубился в полегшие от бури заросли и, к своему удовольствию, даже отыскал несколько ягод… Граф, любящий малину!

Рыба: jude! Я этого кинА в своих деревенских вотчинах насмотрелась! Там та-а-кие коты!!! Мы с одним мяукали друг на друга, он на улице, я - из окна. А соседская кошка готова была родину продать за жареный кабачок! С миногами - подлинная история маминого кота Василия. Все дети любят малину, а Арман - тот еще сладкоежка. Должна же быть у него хоть какая-нибудь слабость!

stella: Спец по вкусностям Атос был и у Дюма - большой гурман и знаток всяких гастрономических тонкостей. У меня кошка обожает играть ластиком, который я обычно от нее прячу, так она все карандаши и ручки достанет из этого кулька, разложит в рядок по столу, пока не доберется до искомого предмета. Потом всю ночь гоняет его. Разговариваю я с кошками не мяуканьем, а выучила их мимику( жаль, хвоста нет для полноты картины), мурлыканьем и урчанием. )))) Получается! А вот когда у нас сына собака - уже сложнее: сразу с тремя на их языке объяснятся - со стороны это уже похоже на сумасшедший дом.

Рыба: stella! Насчет Атоса - я и стараюсь из образа не выбиваться. Кошки - это особый мир. Я с ними тоже по-всякому общаюсь, получается. А мяукали мы не просто так - территорию делили. Я переорала! Надо было видеть досадливую морду того кота. "Облом, судари мои..."

Grand-mere: Ну, кошкофил кошкофила всегда найдет! Моя вот со мной вполне человеческими интонациями общается. Утро (я еще не встала) начинается нейтральным: "Мя!" ("Давай завтракать!") Через время - возмущенное: "МЯУ!" ("Ну сколько можно просить?!") Еще через время - горько-обиженное :"Мяя-уу..." ("Прошу-прошу - допроситься не могу...") И я, пристыженная, вскакиваю. На часах - хорошо, если начало седьмого... А еще помню сценку в зоопарке: лето, животные в открытых, без стекол, клеток, поток посетителей. Сидит каракал и похыхивает - себя показывает. И вдруг парень на него тоже: "Хы!.." Какая у зверя морда была обескураженная! Рыба, а Вам не хотелось бы историю де Малена нам рассказать?..

Рыба: Grand-mere! Мне бы с Генрихом разобраться, а уж с де Маленом... Кое-что про де Малена проскользнуло в тексте "Графиня с Нового моста", когда шевалье подшучивает над Генрихом, говорит, что того скоро женят, и он, наконец, повзрослеет.

Рыба: *** В прогулках вдвоем или в компании с Арманом, в безудержном веселье или в неспешных беседах протекли оставшиеся дни. Эмма как-то спросила: - Месье д'Алли, вы чувствуете, как идет время? Генрих взглянул на девочку – в ее карих глазах сквозила печаль. - И да, и нет, ‒ ответил он. ‒ Говорят, оно утекает, как вода. Так бывает в минуты радости. Или короткие мгновенья длятся вечность. Так бывает, когда терпишь боль. Но время – широкая медленная река. Я чувствую, что почему-то она течет не сквозь меня, как ей положено, а мимо. Виконт еще не знал, что это свойство молодости – переступая некий рубеж, мы входим в эту воду, погружаясь глубже и глубже, и она по крупицам, как золотой песок, уносит силы, умение получать радость от жизни и, наконец, само желание жить. А после темные воды этой реки смыкаются у нас над головой. - Как вы поняли это? – спросила мисс Вейр. - Наверно, это из-за привычки наблюдать за людьми и событиями. Я смотрю, как сторонний наблюдатель. Эмма кивнула, это тоже ей было знакомо. - А люди – что для вас? Генрих опустил ресницы. Не рассказывать же девочке, что по большей части людские желания и честолюбивые стремления представляются ему как кипящие пузыри над взбаламученной лужей! Впрочем… - Из близких мне – кюре отец Жан, мой первый наставник, и еще няня Жаннета – вот два неугасимых светильника любви и милосердия! - А граф, ваш отец? - Отец… ‒ Генрих устремил взор к далекому горизонту. – Он как пылающий город! Эмма взглянула на виконта едва ли не с ужасом, хоть и сама была склонна к подобным фантазиям. Он заметил это и улыбнулся. - Но, мадемуазель, это всё вздор! Арман говорит, что у меня голова… того… ‒ он смешно подмигнул, ‒ странно устроена, и лучше мне помалкивать, что все люди произошли от Адама с Евой и обязаны соблюдать законы, божеские и человеческие, тогда всё будет хорошо. Вот уж кто рассуждает здраво, ведь по совершеннолетии он станет судьей с правом Верхнего и Нижнего суда в своем графстве! - А Арман – кто? Светлячок? Уголек? - Не знаю! Ни про себя, ни про него. А мы с ним – одно. Эмме очень хотелось спросить, кто она сама в его глазах, но побоялась, что виконт вспомнит о звезде, сияющей в ночи и прочих галантных глупостях. Он тоже знал, что она хочет спросить, однако мисс Вейр молчала, а сам он сказать не осмелился. Но эта девочка мерцала как капля чистой росы перед рассветом, а взойдет солнце, и она заблещет так ярко, что станет больно глазам! *** Когда наступил день отъезда, Генрих сказал, что непременно пришлет весточку с почтой отца, когда они будут во Франции. И, конечно, какие-нибудь новые стихи! Невысказанные слова витали над опустевшим двором замка: «Месье д'Алли, мы ведь больше не увидимся?» «Простите, нет…» *** Время покатилось медленной рекой, ушло лето, приблизилась осень, но писем не было. Синий цветок цикория давно высох между страницами Псалтыри. Наконец в Блэвкуд-Касл пришло известие, что корабль, должный доставить виконта и юного графа обратно во Францию, разбился где-то у берегов *** В замке воцарилась тьма и уныние. Лорд Вейр снарядил людей на поиски племянника, но всё было тщетно. Леди Элинор впала в молчаливое отчаяние. Ничто не могло развеять ее тоску; граф сначала вздыхал, потом досадовал, потом сердился, а потом как-то подхватил на руки сопротивляющуюся супругу и унес в спальню. Через полтора месяца выяснилось, что в Блэквуде скоро будет наследник… *** К Рождеству старая тетка срочно вызвала внучатую племянницу в Лондон. Прежнюю жизнь Эммы вместе с её детской любовью смыла река времени…

jude: Светло и грустно! Последнее лето детства... Рыба пишет: Через полтора месяца выяснилось, что в Блэквуде скоро будет наследник… Здорово! Наконец в Блэвкуд-Касл пришло известие, что корабль, должный доставить виконта и юного графа обратно во Францию, разбился где-то у берегов... Вот как! Ждём эпилог?

Рыба: jude! Считайте, что это и есть эпилог. Тема Блэквуда закрыта, Ла Фер там больше не нужен. У Эммы теперь своя судьба, и к прошлому возврата нет.

jude: Значит, все - "Трава" закончилась?

stella: Такой финал больше всего похож на правду. Точка ставится не по желанию, а по стечению обстоятельств.

Рыба: jude пишет: Значит, все - "Трава" закончилась? Да, это так. stella пишет: Такой финал больше всего похож на правду. Рада, что это удалось.

stella: Теперь пойдет история о юношеских годах?

jude: stella, у них пока корабль разбился и затонул неизвестно где. Я так думаю, Генриха и Армана дома считают погибшими.

Рыба: Планировалась следующая часть - "Алжирские пленники", но из нее не написано ни строчки.

jude: Рыба, будем ждать. Может, когда-нибудь "Алжир" и появится.

Рыба: jude! Боюсь, что ждать придется долго.

jude: Рыба, ну и ладно :) "Траву" все лето ждали, и это подождём.

Рыба: jude! Ну, и правильно! И про "цыганенка" почитаем, а то соскучились!!!

Grand-mere: Невысказанные слова витали над опустевшим двором замка: «Месье д'Алли, мы ведь больше не увидимся?» «Простите, нет…» Я тоже не знаю, что и сказать... просто до мурашек по коже. Вот такие минуты и запоминаются на всю жизнь. А Генрих - философ! Но кто про что, а я опять про де Малена (в "Графине..." его помню; вообще же почему-то он напоминает мне Пардальяна из романов М. Зевако - ближе к концу цикла). Полагаю, что на новом отрезке жизненного пути он тоже сыграет немалую роль в судьбе мальчиков?

Рыба: Grand-mere! Генрих многогранен, уж такой получился, и пофилософствовать он может! А может и хихикать довольно легкомысленно. Открою страшную тайну: с Эммой они увидятся... через 20 лет! Де Мален до конца выполнит свой долг, он - человек чести. Вытащит (они вместе с Рошфором) мальчишек из беды.



полная версия страницы