Форум » Господин, который редко смеется » Бретонский принц. Плакун-трава » Ответить

Бретонский принц. Плакун-трава

Рыба: Название: Бретонский принц. Плакун-трава Автор: Рыба Фэндом: Дюма и Куртиль де Сандра Персонажи: виконт де Рошфор, Арман де Ла Фер, шевалье де Мален, семья шотландского лорда Эдварда Вейра, Огюстен, Гримо Жанр: ООС Размер: отрывок Статус: ЗАВЕРШЕН (09.07.2017 - 17.01.2018) Отказ: мэтрам и всем авторам Благодарность: Эжени, Jude и Стелле Краткое содержание: граф Рошфор отыскал родственника Армана, некого графа де Вейра, написал ему, тот пригласил своего новоявленного племянника к себе на каникулы, и юный де Ла Фер вместе с виконтом отправились в путешествие в Шотландию Примечание: поиски родни Армана де Ла Фер в Англии и Шотландии – дело неблагодарное. Пришлось предположить, что у АнгерранаVII де Куси были внуки мужского пола посредством замужества его младшей дочери Филиппы с графом де Вером (в другом написании – Фером, Вейром или Уиром). На самом деле брак этот был бездетным, и вскоре по этой причине был расторгнут.

Ответов - 227, стр: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 All

Рыба: *** Генрих тихонько постучался у двери де Малена. - Входите, открыто! – откликнулся тот, и мальчик перешагнул порог. Шевалье отложил в сторону свою шпагу, лезвие которой натирал до зеркального блеска суконной тряпочкой, и поднялся навстречу виконту. - Господин д'Алли, вы чего-то желаете? Генрих взглянул на де Малена – тот был мрачен и, кажется, не расположен беседовать. Мальчик никак не мог предположить, что это о́н так огорчил шевалье, ведь сегодня он не стал спорить из-за прогулки верхом, а поспорить хотелось, и виконт даже гордился, что сумел сдержаться – ведь каждая маленькая победа над своим нравом и дерзким языком давалась ему нелегко! Генрих тут сравнивал себя с Арманом, но до названого брата ему было как до звезд в небе! Правда, любая дорога начинается с первого шага, и этот шаг был, без сомнения, сделан. И еще отказ от прогулки обернулся такой чудесной встречей с Эммой! Размышляя таким образом, виконт решил, что всё-таки не он явился причиной дурного расположения духа шевалье, и промолвил: - Сударь, мне нужны деньги. Де Мален, кажется, не ожидал подобной просьбы, а вот Генрих был вполне готов к его удивлению. Некоторой суммой он располагал, да только кошелек был в комнате, а ему нужно было, чтобы пара экю звенели в кармане! - Скажите, что вам необходимо, и я пошлю купить это, ‒ ответствовал шевалье. Он смотрел на мальчика – тот был оживлен, и даже легкая улыбка бродила у него на губах! Во всем его облике не было ни тени смущения, ни замешательства, ни осознания своего ненадлежащего поведения – ничего, а должно было бы, судя по тому, что де Мален только что наблюдал в окно! - Сударь, ‒ сказал виконт, – ни за чем посылать не надо. Просто дайте мне немного денег! - Для чего, позволено ли будет узнать? - На доброе дело, шевалье! – улыбнулся Генрих, да так, что на щеках на минуту появились ямочки и сбоку блеснул остренький зуб: ни дать ни взять шкодливый котенок-подросток, затеявший очередную шалость! - У вас разве не осталось своих денег? - Осталось, и много, но они там, в моих вещах, а мне надо прямо сейчас! - Сколько? – спросил де Мален, открывая шкатулку и развязывая кошелек. - Э-эээ… Ну… два экю! Двумя монетами, конечно! Шевалье удивился такой сумме, и тут же выдал виконту просимое. Мальчик снова улыбнулся, сказал: - Благодарю! – и направился к двери. - Господин виконт д'Алли! – остановил его де Мален. – Я надеюсь, что вы понимаете, что делаете, и не раскаетесь после. - Ну, конечно же, шевалье! – откликнулся Генрих. – Не беспокойтесь! - Однако же, я беспокоюсь! Виконт обернулся на пороге. - Что такое? Почему? - Причина вам неизвестна? – Тон шевалье вдруг сделался язвителен, и это насторожило Генриха. - Н-нет, ‒ протянул он. – Простите, но – нет! Я виноват в чем-то? Де Мален потемнел лицом. - Молодой человек, не думаете ли вы, что будучи хорошо принятым в чужом доме, вы обязаны проявлять бо́льшее уважение к его хозяевам? Кажется, шевалье разошелся не на шутку, раз выдал такую длинную тираду, а не ограничился парой слов – на него это было совсем не похоже, и Генрих понял, что тот вне себя от праведного гнева, но только одного никак не мог взять в толк – причем тут он? - Сударь, кто-то жалуется на меня? Арман? Нет? Или госпожа графиня недовольна мной? Или граф? - Полагаю, вам надо подумать на досуге о своем… слишком легкомысленном поведении. Досуг я вам обеспечу. - Но… ‒ Генрих не понимал, чем заслужил подобный упрек, ему надо было скорее идти к себе, а шевалье непонятно с чего разбушевался! Начиная закипать, виконт приподнял бровь, вскинул голову и уже надменно вымолвил: - Шевалье, я допускаю, что провинился, но всё же желал бы узнать, в чем моя вина?! Де Малену захотелось взять мальчишку за шиворот и как следует встряхнуть: узнать он желает! Если иногда он спускал ему дерзость, то наглость стоило пресекать немедленно! - Виконт, не находите ли вы, что недостойно дворянина компрометировать мадемуазель Эмму де Вейр, у всех на виду обмениваясь с ней записками. Странно, что мне приходится объяснять вам это! «Не с одной, так с другой! Вот так прыть! ‒ подумал шевалье, и у него задергалась щека. ‒ А года через два-три ангелочек наш и вовсе ни одной юбки не пропустит!» - Какими записками? ‒ опешил мальчик. - Одна из них лежит в вашем кармане. Ложь тоже не красит дворянина! Очевидная ложь! Генрих чуть не упал от подобного обвинения – де Мален часто указывал ему на недостатки, но чтобы обвинять во лжи?! Мальчик стоял, потупившись и прижимая пальцы к виску, пересеченному шрамом: там внезапно запульсировала боль. Перед его глазами проплывали картины беседы с Эммой: вот он оборачивается к ней, вот они стоят у невысокого ограждения, и он указывает на лес и холмы, вот рассказывает о замке в Рошфоре, а потом… Потом берет из ее рук листок! Да, его нечаянная встреча с мисс Вейр вполне могла быть истолкована превратно! Оба, не имея дурных намерений, вовсе не думали об этом, хоть на площадке у башни они были видны как на ладони всем, кто захотел бы их увидеть. И еще эта записка со стихами, теперь лежащая в его кармане… Это было неосторожно, ах, как неосторожно, но сегодня де Мален несправедлив! От этого что-то больно сжалось внутри, очень больно, почти нестерпимо! - Так вот как вы обо мне думаете? – переведя дух, упавшим голосом сказал виконт, и губы его задрожали. – Вот, возьмите! Генрих протянул шевалье скрученную трубочкой бумажку. - Хорошо! – промолвил тот и уже собрался бросить ее в камин, но мальчик отчаянно рванулся за его рукой. - Нет!!! Нет, пожалуйста!.. Прочтите! Де Мален нехотя развернул записку, но смотрел поверх нее на виконта – знакомиться с ее содержанием он считал излишним. - Вы настаиваете? - Да, читайте! Шевалье опустил глаза в мятый листочек, прочел раз и другой, а мгновение спустя озадаченно думал: «Чё-ерт! Стихи! Кажется, недурные, а может, и нет. Я в них ничего не смыслю! И почерк не виконта! Эта маленькая монашка тоже… Ох, вот черт!» Де Мален мог бы еще долго мысленно сокрушаться по поводу этакой неожиданности, но тут услышал нечто, от чего его бросило в пот: мальчик дышал с характерным присвистом! Неужели опять?! Выругав себя уж совсем непроизносимо, шевалье отбросил в сторону записку, сгреб виконта в охапку, подтолкнул к окну, распахнул его, делая все одновременно, словно у него было восемь рук, расстегнул верхние крючки камзола Генриха и строго распорядился: - Дышите и считайте! Делайте, как ваш отец велел! Ну же! – и легонько встряхнул своего подопечного, боясь, что с ним сделается приступ удушья, хоть с годами болезнь эта постепенно сходила на нет. Виконт повиновался, и скоро посеревшие губы его стали белыми, а потом чуть порозовели. Как обычно, пролились слезы, он сморгнул их и выпрямился, освобождаясь из рук де Малена. Почувствовав внезапную слабость, Генрих присел на стул и некоторое время сидел, не шевелясь, глядя в одну точку. - Сударь! – наконец поднявшись, тихо промолвил он, уже дыша спокойно и вполне овладев собой. – Я огорчен вашими подозрениями и недоверием, но сердца на вас не держу – вы лишь исполняли свой долг… так, как привыкли его понимать. Однако если вам тяжело находиться рядом с тем, ‒ Генрих вскинул голову и голос его окреп, ‒ с тем, кто полон несовершенств, как физических, так и нравственных, то по возвращении в Париж ничто не мешает вам заявить его сиятельству графу де Рошфор о прекращении ваших обязанностей в отношении меня. Шевалье хотел было возразить мальчику, но тот не дал ему сделать этого: - До тех же пор я надеюсь, что ваши попечения обо мне ограничатся лишь функциями охраны, как и предписано вашим контрактом. Де Мален прикусил ус: он уже не сравнивал виконта с подросшим котенком, похоже, это был молодой хищник покрупнее, и он пробовал показывать зубы! Шевалье не нашелся, что ответить: он понимал, что, проявляя свое обычное рвение и, по обыкновению, не особенно стесняя себя в выборе выражений, ненароком перегнул палку, но каков виконт! Да покруче отца со временем будет, хоть телесный облик мальчика говорит об излишней чувствительности, даже хрупкости. Но внешность бывает обманчива! К тому же, де Мален за прошедшие годы успел привязаться к мальчишке, и по всему выходило, что общение с ним заменяло ему то, что у всех остальных людей и называется повседневной жизнью с неизменными заботами о ком-то из близких. Да и куда бы пошел шевалье, если не в свой флигелек в парижском особняке Рошфора, не был бы занят проверкой дежурства охраны, не сопровождал бы графа или виконта в городе? Он пошел бы в трактир беседовать с кувшином дешевого вина, и вся его карьера завершилась бы где-нибудь в придорожной канаве нелепой и некрасивой смертью от беспробудного пьянства! Это де Мален очень ясно видел: такой финал нимало не волновал его когда-то, в другой жизни, но не теперь! И мальчик не заслуживал того, чтобы остаться один-на-один с этим миром! - Сударь! – наконец промолвил он. – Сожалею, что был излишне скор в суждениях. Виконт знал, каких усилий стоили де Малену эти слова и кивнул: - Принято, шевалье. - Однако я всё равно прошу подумать о возможных последствиях некоторых ваших поступков, ‒ не сдавался упрямый де Мален. - Непременно! – ответил Генрих, поднял с пола злосчастный листок, скомкал его и бросил в огонь. – Потому завтра и в последующие дни – не волнуйтесь, их осталось немного – вы неизменно будете сопровождать меня на прогулках с мадемуазель де Вейр. Я нахожу, что и в самом деле мне лучше не оставаться с юной леди наедине. Де Мален открыл и закрыл рот. Виконт смотрел, нахмурившись, но не гневно и надменно, а…слава богу, кажется, уже с некоторой иронией! Это природная отходчивость возобладала! Шевалье прикинул, что ему придется вытерпеть и вздохнул: что ж, сам виноват! Но одно дело – ездить с виконтом верхом, или, скажем, показать очередной фехтовальный прием и тут же отработать его, смотреть, как он плавает или, чего греха таить, лазает по деревьям, но вышагивать позади и слушать весь этот галантный бред, который вынужден говорить молодой человек в беседе с девицей – увольте! Сейчас де Мален даже согласился бы, если бы мальчишка выразил желание залезть на шелковицу, как однажды случилось в Рошфоре! Запретное дерево манило лакомыми ягодами, и тем больше их было наверху, среди хрупких ветвей. Вот виконт и свалился оттуда, пролетел сквозь крону, но, к счастью, зацепился одеждой сначала за одну ветку, потом за другую, как жонглер* раскачался на нижней, оцарапал руки ‒ и приземлился невредимый! С прорехой на штанах! Шевалье все равно подхватил мальчика, сердце оборвалось, а потом его разбирал смех. Граф же только постоял над сыном, гневно дыша и держа как розгу обломанную ветвь, даже замахнулся, а потом отшвырнул ее прочь, ушел и заперся у себя – надо думать, вспоминал такое же свое приключение! С той лишь разницей, что он был постарше, а вдовствующая герцогиня не была так снисходительна к своему беспокойному чаду! К досаде де Малена, в окрестностях Блэквуда не было ни одной шелковицы, одни елки, сосны, вереск да нещадно вырубаемая козья ива в особо сырых местах, и потому надеяться ему было не на что – волей-неволей придется согласиться с пожеланием виконта! Шевалье смущал возраст Эммы, уже вполне невесты, а мальчишке, видите ли, вздумалось гулять с мадемуазель! Барышне, должно быть, не служанка нужна, а компаньонка, да и самому ему в таком случае не лакей в провожатые нужен! И как тут соблюсти приличия? Спросить совета у мадам графини было бы правильнее всего, да только выглядеть перед такой красивой дамой полным дураком не хотелось. Черт бы побрал эти правила, запутанные, странные, противоречивые! Поневоле заморочишь себе голову, пытаясь отыскать в них хоть крупицу смысла! Генрих тем временем уже совсем пришел в себя и с некоторой долей злорадства придумывал, как завтра между делом обратится к де Малену и спросит его мнения о каком-нибудь латинском стихе! С невинным видом и взмахом ресниц! Скрежетание зубов шевалье будет звучать, как музыка, а потом… Потом он еще вежливо попросит его нарвать букет цветущей смолёвки! Собирающий розовые цветочки де Мален! Гм, да… Картина стоила того, чтобы на нее полюбоваться! И вот будет потеха, когда его пальцы склеятся от липкого сока, к ним станет приставать всякий сор, и он не отмоет их до самого отъезда! А отмыть это просто, крепким вином, например, но виконт этого ему ни за что не скажет! Лелея планы мести, Генрих прикусил губу, но шевалье всё же заметил выражение лица своего подопечного и заранее приготовился к худшему: мальчишка был чертовски изобретателен во всякого рода проделках, та его выходка на озере с маленьким Арманом чего стоила! Радовало одно – мир, кажется, был восстановлен! «А ведь самообладание у мальчика есть!» ‒ подумал шевалье, а виконт поклонился и сказал: - Прошу простить, если я был непозволительно резок, господин де Мален! - Хочу просить у вас того же, господин д'Алли! – ответствовал шевалье со взаимным поклоном, после чего Генрих, кивнув еще раз, вышел. _____________________________ жонглер* ‒ ремесло жонглера в средние века предполагало умение играть на музыкальных инструментах и петь, затем еще и быть акробатом, фокусником, знать интересные истории, уметь их забавно рассказывать, подражать пению птиц, жонглировать ножами или яблоками, показывать клоунаду, шутить, порой даже неприлично

jude: Ох! Хорошо, что мир восстановлен. :)

Рыба: Всерьез не поссорились, но...


stella: Это не ссора, это серьезная заявка на умение ставить на свое место. Знай свой шесток! Как Атос Планше поставил на место в Виконте.

Рыба: Это да, заявка. Другое дело, что де Мален - дворянин, и Генрих его уважал и довольно тепло к нему относился, после всего, что тот для него сделал. (Эти события пока "за кадром".) Ну, а мальчишкам в этом возрасте вообще свойственно нос задирать: "Всех уволю!"

Рыба: *** Генрих вернулся к себе, и, к счастью, не встретил Армана – тот сразу заметил бы, что с названым братом что-то не так. Может быть, он промолчал бы из деликатности, но всё равно бросал бы на него тревожные взгляды – объяснять тому, в чем дело, у виконта не было ни сил, ни желания. Огюстен исполнял свои важные обязанности – разбирался с кучей одежды своего юного господина, поскольку отъезд был уже не за горами. Всё должно было быть подсчитано и разложено по своим местам – сорочки, только что принесенные от прачки и сладко пахнущие от утюга, прочее белье, переложенное мешочками с душистыми травами, чулки, несколько камзолов из сукна, бархата и тафты, перчатки, воротники и ленты, штаны, туфли и сапоги – все, что необходимо юному дворянину, чтобы выглядеть сообразно своему положению! Огюстену нравилось распоряжаться всем этим добром: ладно сшитые и красивые вещи вызывали у него уважение, которое и подобало его маленькому господину. Нет, ну до чего же тонкое полотно, как мерцает шелк, а бархат, а позумент! А в Париже таких вещей вообще несколько сундуков! Правда, виконт рос, и кое-что из совсем неношеной одежды доставалось его младшему брату Филиппу-Кристиану. Вот уж негодный ребенок! На нем будто всё горит и тлеет: то локоть прорвется, то отпорется подкладка, то чернильное пятно явится само, то палец из протершегося чулка выглядывает. Беда! Правда, это не было бедой Огюстена, но все равно вызывало его внутренний протест. Камердинер Генриха был модником в душе: пройдет несколько лет, и ему еще выпадет счастье удовлетворить эту страсть – одежда, отвергнутая молодым виконтом, будет переходить в полное и безраздельное его пользование, и почти без всякой переделки еще не раз послужит к тщеславной радости честного малого! Увлекшись приятной работой, Огюстен не сразу заметил, что дверь отворилась. Генрих, хоть и выбитый из колеи недоразумением с де Маленом, от своих планов в отношении камердинера отказываться не собирался. Тот же, распялив на растопыренных пальцах чулок, пристально изучал его на предмет наличия дыр или иного какого несоответствия идеалу: вот бывает, постирают недостаточно тщательно, и на пятке так и останется грязноватый след, а дальше – больше, а там и совсем пропало. Как же господину надеть такое? Никак невозможно! Виконт был вынужден кашлянуть в кулак, чтобы привлечь внимание лакея. Поклонившись и отложив чулок, парень замер, ожидая приказаний, а еще более ожидая… расправы? Нет, если правду сказать, хозяин незлобив, это только в самый первый день их знакомства пятилетнее дитя, насупившись, снова и снова упрямо сбрасывало с ноги туфельку, испытывая его терпение и выдержку, а двенадцатилетний умудренный жизнью Огюстен снова и снова надевал ее, и потом целовал ручку – и переупрямил! Малыш захихикал, и всё наладилось, и так и шло до сих пор! Однако за прошедшие семь лет Огюстен поумнел еще больше, повидав рядом с господином многих вельмож и изучив их нравы, и теперь не знал, что будет: виконт смотрел на него пристально, чуть прищурившись и склонив голову – должно быть, измышлял наказание! От такого взгляда неизменно и неотвратимо холодело в животе и становилось неловко до поджимания пальцев в башмаках – как тут не вспомнить святых угодников? Вот и сейчас камердинер вознес им тихую молитву, потому что виконт сделал ему знак повернуться. «Ох, что же это делается? Прибьет всё-таки, или помилует? Пинка даст, что ли? Неужто от братца названого научился?» В свои девятнадцать Огюстен не был слишком высоким, а сейчас еще и ссутулился, и тут Генрих, поднявшись на носочки, напялил на него свой плащ и припечатал ладонь ему между лопаток, не слишком крепко, словно выбивая пыль. Камердинер остолбенел на мгновение: он служил виконту как только мог, что ж, если тот хочет, послужит и вешалкой для одежды! Всё же еще раз помянув святых угодников, парень с опаской повернулся – юный господин смотрел на него, слегка изогнув бровь, и протягивал руку. Для поцелуя! Надо же, что-то новое! «Ну, это что! Это мы с удовольствием!» – возликовал Огюстен, прикладываясь к тонкой руке мальчика, и тут же почувствовал, как в его ладонь скатилось что-то маленькое. Монетка! Ее виконт незаметно удерживал между пальцами, во́т так ловко придумано! Еще что-то серебряно блеснуло перед его глазами. - А это – за прошлое, ‒ сказал виконт, вручая Огюстену еще экю. – Я пообещал, да не отдал. Будь любезен, избавь меня от сапог и подай туфли. Кажется, завтра снова наступит лето, потеплело. Генрих присел на стул, вытянув ноги, и понял, что очень хочет закрыть глаза. На час, никак не меньше. Он даже склонил голову к плечу и покачнулся. - Ваше сиятельство? – забеспокоился камердинер. - А? – вскинулся Генрих. – Скажи, до обеда еще долго? Есть час времени? - Полтора, сударь. - Хорошо. Я, пожалуй, прилягу, а ты непременно разбуди меня через час, даже если я стану браниться. - Непременно, сударь! - Даже если буду грозиться пожаловаться на тебя отцу. - Ох! Как прикажете, сударь! - Даже если снова пообещаю женить тебя! - Что?! Нет!!! - А что такое? Ты против? - Эх… Не извольте беспокоиться, разбужу, сударь! Генрих позволил Огюстену стащить с себя сапоги, снять камзол, и повалился на кровать. Он думал, что заснет, еще не успев коснуться подушки, но в голове тяжело ворочались мысли о том, что он всё-таки обижен на де Малена, и что мир устроен неправильно: зачем люди ищут во всем дурное, одни лишь нечистые помыслы? Так не оградишь от зла, это неверный путь! И еще собственная слабость была ему нестерпима – он вздрогнул и метнулся на кровати. Кто же это придумал, что он болен? Это не удушье вовсе, просто он вспыльчив не в меру! «Нет, так больше нельзя! Вот ведь правду говорят – задохнулся от гнева!А если бы за врачом послали? Только не это!» От знакомства с эскулапами разных мастей его трясло, и ноги отнимались. От страха. А причина была проста: тот хирург, что почти избавил его от шрама, был весьма искусен, но… Маковый настой лишил виконта возможности двигаться и ясно соображать, но не лишил возможности чувствовать. Он заранее знал об этом по предыдущему разу, но поддался увещаниям, решился и терпел. Хирург тоже знал об этом и работал аккуратно и быстро. Но с тех пор одно упоминание о болезнях и врачах приводило мальчика в трепет. Это были последние внятные мысли Генриха ‒ он еще раз дернулся, потер висок и заснул. К счастью, ему не снилось ничего.

stella: Страх перед живодерами-врачами вполне уместен.)))) Сценка живая какая! И не братается вельможа со слугой - это точно. Да, не читали вас еще все эти сторонники демократии.))))

Рыба: Так всё по науке исторической. Господа и слуги существуют в параллельных пространствах. А сторонников демократии по-нынешнему... Попадись они мне!!!

jude: Согласна со Стеллой - сценка замечательная!

stella: Попадутся они еще вам, эти демократы! Каждый раз меня умиляет, что говоря о прошлом, пьют чай со своего электрочайника, напрочь игнорируя условности и законы прошлых эпох.

Рыба: А меня уже не умиляет, а совсем наоборот. То ли косность мышления, то ли нарочно они это...

Рыба: *** Леди Элинор уже с полчаса неподвижно стояла у окна, глядя на маленькую мощеную площадку у главной башни. Надо бы устроить там что-то вроде террасы: вместо апельсиновых деревьев в кадках вполне сойдут можжевельники, выкопанные в лесу, а по стене пусть вьется плющ или дикий виноград. Леди, прикрыв глаза, словно от внезапной боли прикусила губу и едва не застонала: не так давно она вообще сочла бы ниже своего достоинства думать о каких-то можжевельниках из леса! Юная графиня в первое время своего замужества мечтала об устройстве цветников и сада, о лавровых и померанцевых деревцах, зимующих под стеклом оранжереи, о том, чтобы пригласить архитектора и посоветоваться с ним о создании на месте ручья нескольких прудов с каскадами, а то и фонтана! Да и внутренние помещения замка нуждались в новой отделке! Сил хватило лишь на свои собственные покои, а потом частично расстроенные дела супруга, быстро поглотившие ее приданое, рождение дочерей и заботы об их воспитании, необходимость время от времени поддерживать арендаторов, два предыдущих неурожайных года и прочие постоянные расходы заставили ее забыть о делах, не имеющих первостепенной важности. Так шли годы, но блеска иногда еще хотелось! Утратив свою первую молодость и некоторые иллюзии в скучном супружестве с графом, леди обещала стать в будущем типичной провинциальной землевладелицей, вынужденной самолично вникать в дела поместья, чтобы в одночасье не лишиться средств к существованию, и точно знающей, что она может себе позволить желать, а чего не может. Так вот, устроить терраску она может пожелать! С можжевельниками… Впрочем, воображение все равно рисовало чудесные виды преображенной площадки у замка, и хоть та давно была пуста, дети, виконт и Эмма, снова и снова спускались по мраморной, а не простой каменной лестнице, и вокруг цвели… нет, не яркие свечи плакун-травы, а розы в мраморных же вазонах! Всё еще глядя вниз и в задумчивости прижимая согнутые пальцы к губам, графиня со смутной тревогой в сердце поняла, что сегодня что-то бесповоротно изменилось. Но что? Она отошла от окна, позвала горничную и велела сходить за Эммой. Через десять минут девочка предстала перед матерью. - Матушка… ‒ поклонилась Эмма и застыла на пороге, опустив глаза. - Подойдите, дочь моя! – повелела миледи, и когда та приблизилась, твердыми пальцами взяла ее за подбородок. Девочка взглянула на мать и снова потупилась, но этого мгновения было довольно, чтобы леди Элинор успела разглядеть во взоре дочери тень мимолетного испуга, потом отчаянную храбрость и, наконец, восторг от этой своей храбрости! И радость, и живой блеск! Это у Эммы-то?! «Да она же… мила?! Право, очень мила! Нет, просто хорошенькая! – в изумлении подумала графиня. – Что же всё-таки произошло?» - О чем вы говорили с виконтом, Эмма? – негромко спросила она. Щеки девочки вспыхнули и стали совсем как вишня. - О Франции, о королеве Марии и ее жемчуге, о замке в Рошфоре и о литературе, матушка! – ответила дочь, глядя внутрь себя, и снова вся засветилась от радости. - А что еще сказал вам месье д'Алли? – неспроста задала такой вопрос графиня: с чего это девчонка сияет так, что на себя не похожа? - Виконт спросил, приду ли я к башне завтра? «И только-то?» – со вздохом разочарования подумала леди Элинор и промолвила: - И вы, конечно же, отказали? - Нет, матушка! – распрямила плечи Эмма, подняла голову и, наконец, улыбнулась. - Было что-то еще? – с надеждой спросила миледи. - Виконт похвалил мои стихи, ‒ не побоялась признаться девочка. - Ваши… что? – растерялась мать. - Стихи… «Стихи? Господи, какой вздор! Этого еще не хватало! ‒ промелькнуло в голове у графини, а потом она хмыкнула: ‒ Умная девочка тоже сочиняет стихи? Они с умным мальчиком нашли друг друга? И им довольно этого, чтобы радоваться?» Видимо и в самом деле этого было довольно ‒ в карих глазах девочки читалось воодушевление и спокойствие, и… Нет, не упрямая дерзость, а несвойственная ей ранее уверенность. Неожиданно для самой себя миледи протянула руку, но всё же не решилась погладить дочь по пламенеющей щеке и только убрала с ее лица вьющуюся каштановую прядь. - Вы счастливы, дочка? - Да, мама! Да! – И Эмма, опустившись на колени, покрыла руку матери поцелуями. Хоть кто-то счастлив в этом доме! - Полно! Идите! – досадливо повысила голос миледи, махнула на дочь рукой и отвернулась к окну, чтобы не выдать волнения. Дверь за Эммой закрылась, и графиня в изнеможении присела на стул. «Вот оно, то самое! – думала она. – Надо срочно сшить пару платьев, девочка собирается расцвести! Сколько же ей ходить в этом убожестве? И надо подумать о приданом! Не будет никакого монастыря, я не позволю!» Леди Элинор лихорадочно подсчитывала, какую сумму удастся собрать к концу года, но по ее подсчетам выходило слишком мало. Что ж, придется продать… что-нибудь! Например, бирюзу и тот красный камень, хоть Эдвард будет недоволен, и самое дорогое из тканей – синий бархат! Впрочем, зачем продавать? Можно отдать всё это за Эммой, так даже лучше! А там видно будет! И обязательно потребовать уплаты долгов с арендаторов графских земель! И переломить гордость, написать двоюродной тетке в Лондон, старой чопорной и заносчивой карге, сквалыге и ругательнице, пусть обеспокоится будущим внучатой племянницы! - Дочь подросла! – прошептала миледи. – Пресвятая дева! Эмма выйдет замуж! Пора стареть. Она снова стояла у окна, и перед ее внутренним взором снова и снова возникала та же картина – дети, виконт и Эмма, спускаются вниз по лестнице. Ничего из того, о чем мечталось, не сбудется, с этим придется смириться. Да и жизнь прожита. Но будет что-то иное. Кажется, графиня Вейр не замечала, что по ее прекрасным щекам медленно катятся крупные слезы...

stella: Нравится, нравится, нравится!

Рыба: Стараюсь, стараюсь, стараюсь...

stella: Это материнское обалдение, осознание. что твоя дочь уже не гадкий утенок...

Рыба: Именно. Но как бывает больно осознавать это и расставаться с собственной молодостью.

stella: Больно? Честно говоря, мне нравилось наблюдать, как рядом со мной расцветает новый цветок. И совсем не жаль было собственной молодости: так или иначе, она вся ушла на учебу и любимую работу. Но для женщины, весь смысл жизни которой состоял только в том, чтобы удачно выйти замуж, это было, конечно, внутренним ударом.

jude: И мне очень нравится!

Рыба: Тетеньки! Я тут как знатная стахановка чуть ли не ежедневно выдаю… гм!.. уголёк на-гора во славу родного форума, а некоторые, не будем пальцами показывать, кто, отсиживаются и отмалчиваются! Допишу скоро, так и знайте! И пирожки печь стану, а не фанфики! Так что давайте, берите в руки компы (кувалды, лопаты, ломики – нужное подчеркнуть) – и вперед, к победе фанатизма на просторах Дюмасферы! Винд у меня глючит, беда!

stella: Я б и рада, так у меня идеи кончились.))) Я пока на сценарном уровне почти каждый день по главе.



полная версия страницы