Форум » На самом деле было так » Роты мушкетеров "Мэзон дю Руа" » Ответить

Роты мушкетеров "Мэзон дю Руа"

Джулия: Первая и вторая роты мушкетеров входили в garde du dehors du Louvre (гвардия вне Лувра) "Мэзон дю Руа" (букв. Королевский дом), наряду с жандармами и шеволежерами и конными гренадерами. "Мэзон дю Руа" подразделялся на две части: garde du dedans du Louvre et garde du dehors du Louvre (т.е. охрана внутри Лувра и вне его); помимо этих частей в "Мэзон дю Руа" входили полки Gardes Franqaises (французская гвардия) и Gardes Suises (швейцарская гвардия). По старшинству при построении они становились после Gardes du corps (букв. - охрана тела Короля), рот жандармов, шеволежеров и шотландских жандармов. Роты принимали участие в тех военных действиях, к которым выезжал Король или выделяли из своего состава отряды. Последний раз мушкетеры сражались в 1745 году при Фонтенуа. Вплоть до своего расформирования, по Королевскому ордонансу от 15 декабря 1775 года, в ходе реформ военного министра, графа С-Жермена эти роты служили прекрасной школой для многих молодых кавалерийских и драгунских офицеров. История рот 1622 - 1721 гг. Первая рота мушкетеров, как свидетельствуют мемуары Песегюра, создана Людовиком XIII, который после капитуляции Монпелье в 1622 году направившись в Авиньон, приказал заменить карабины своей роты Карабэнов на мушкеты. король пожелал также, чтобы эта рота следовала за ним повсюду и велел комплектовать ее людьми только дворянского происхождения или т.н. "солдатами фортуны". При создании роты предполагалось, что это будет часть предназначенная как для конного, так и для пешего строя, т.е. как один из видов ездящей пехоты. Первым командиром этой роты стал г-н капитан де Монтале, который несколько лет спустя был отравлен в Негркспелиле. Его племянник, носивший ту же фамилию, стал его наследником в этой должности. Будучи во время формирования роты ее корнетом, он получил звание капитана в 1627 году, при оказании помощи форту на острове Рэ, где рота, кстати, действовала в пешем строю. После него с 1628 года (по списку, приведенному П. Даниэлем) командиром роты был г-н Монталан, вплоть до своей добровольной отставки в 1634 году. И вот с 3 октября 1634 года Король сам становится капитаном роты, а непосредственный ее командир с этого момента получает звание капитан-лейтенанта. Люди, воспитанные в лучших традициях диалектического материализма, безусловно сразу распознают в этом событии коварный выпад монарха, стремящегося к абсолютной власти. Впрочем, мы отвлеклись. Итак, с этого года рота получает (несмотря на рост абсолютизма) лошадей серой масти, а вслед за тем и прозвище "Les Mousquetaires" (серые мушкетеры). Первым капитан-лейтенантом роты стал дворянин из Беарна г-н де Труавиль, ставший вскоре де Трэвилем. Кардинал Ришелье откровенно его не любил. Дополнительной причиной этой неприязни служило еще и всем известное соперничество между Мушкетерами Гвардии короля и ротой Гвардии Кардинала. Далее смотрим СЮДА: http://history.scps.ru/musket/01.htm

Ответов - 14

Ульрика: Я давно обещала выложить вот эту статью из журнала "Империя истории". ОФИЦЕРЫ КОРОЛЯ Олег СОКОЛОВ Франция XVII-XVIII вв. - это страна, для которой было естественным состояние войны. С1589 по 1763 гг. королевство пережило в два раза больше военных, чем мирных лет! Командный состав французской армии при Старом Порядке Монархическая Франция была страной, созданной ударами меча. Она гораздо чаще находилась в состоянии войны, чем в состоянии мира. Принцип феодального государства, в котором король - первый среди рыцарей, - обязан крепить узы сословной верности кровью, совместно пролитой дворянами на поле чести, проявлялся в этой стране, как, пожалуй, нигде более в ясной и законченной форме. Короли средневековой Франции не только командовали своими войсками, но и первыми врубались с мечом и щитом в ряды врагов. Эта традиция была продолжена и во Франции эпохи Ренессансной монархии. Недаром короля Франциска I в 1515 г. на покрытом телами убитых поле битвы при Мариньяно за его отвагу посвятил в рыцари знаменитый воин и полководец Баярд, имя которого уже тогда было легендой. Утверждение на троне династии Генриха IV, первого короля из династии Бурбонов, с правления которого начинается эпоха классического абсолютизма, лишь закрепило эту традицию. «Если вы потеряете ваши штандарты, следуйте за моим белым плюмажем, вы всегда найдете его на пути чести и славы», - воскликнул Генрих IV, обращаясь к своим кавалеристам перед битвой при Иври, где он не только добился блистательной победы, но и в очередной раз зарекомендовал себя неустрашимым воином. Сын Генриха IV, Людовик XIII, вопреки расхожему представлению был отважным солдатом и великолепно владел оружием и искусством верховой езды. Его преемник, Людовик XIV, в молодости многократно оказывался в пекле сражений... Понятно, что в такой стране социальный престиж воина, и прежде всего воинской элиты, был необычайно высок. Несмотря на значительные структурные изменения государства, связанные с изменением экономики и административного аппарата, социальная иерархия во много оставалась сходной с таковой в феодальной пирамиде. Самое высокое место в ней продолжал занимать цвет воинской элиты. Именно поэтому история офицерского корпуса - это не только военная хроника страны в эту эпоху, но и история французской государственности XVII - XVIII в. Понятие «офицер» в современном значении этого слова, то есть как «термин, определяющий людей, осуществляющих военное… командование и являющихся руководителями для рядового и сержантского состава вооруженных сил нации», появляется с созданием постоянных полков пехоты и кавалерии в начале XVII века. Полководцы XVI в. Монлюк и Брантом пишут о полковниках, капитанах и лейтенантах, но никогда не называют их офицерами. Впервые упоминание слова «офицер» (officier) не в старинном его значении должностного лица вообще (держателя «ofice» - должности), а в близком современному встречается в ордонансах 30-х гг. XVII в., например, в ордонансе от 14 июля 1633 г.: «...все начальники и офицеры кавалерии...» и т. д. Однако в это время термин «офицер» обозначал только офицеров младше капитана; капитан и высшие чины квалифицировались как «начальники» (chefs). Офицер как понятие, распространяющееся на весь командный состав от «ансеня» (прапорщика) до маршала Франции, появляется во второй половине XVII в., но еще очень долго это понятие значительно отличалось от современного. Несмотря на существенные изменения, которые претерпел офицерский корпус королевской армии с момента его окончательного составления в середине XVII в. до эпохи Великой французской революции, вплоть до 1789 - 1790 гг. он сохранил определенные присущие ему черты. Среди характерных черт необходимо отметить социальный состав, хотя, на наш взгляд, представляется чрезвычайно упрощенным изображение офицерского корпуса армии Старого Порядка в виде наглухо закрытой для недворянских элементов аристократической касты. Тем не менее нельзя отрицать, что офицерский корпус, как по характеру своего комплектования, по типу взаимоотношений внутри него, так и по идеологии, был прежде всего дворянским. Данное положение, впрочем, требует уточнений и добавлений. Как уже отмечалось выше, начало постоянной армии следует искать не в рыцарской - сугубо дворянской - коннице, а в пехотных полках, правда, рыцарство на последнем этапе своего развития дало ряд формирований, долго еще продолжавших существовать внутри армии, но уже в измененном виде («Maison du Roi», «Gendarmerie de France»). Пехотные части, в свою очередь, являлись просто «бандами» наемников (в переносном, а подчас и в прямом смысле слова), в подавляющем большинстве ротюрье (ротюрье - разночинцы, недворяне во Франции Старого Порядка). На начальном этапе развития этих частей дворянство считало куда менее почтенным для себя командовать такими отрядами, чем просто встать в ряды тяжеловооруженных всадников. Поэтому естественно, что на ранней стадии возникновения постоянной армии, то есть в конце XVI в., командирами пехотных отрядов были подчас выходцы из демократических слоев общества. Монлюк пишет по этому поводу: «Я видел многих, кто вначале носил пику за шесть франков жалованья, совершавших впоследствии столь славные дела ратные и оказавшихся столь способными, что, хотя они и были сыновьями бедных пахарей, но продвинулись дальше многих дворян благодаря своей отваге и добродетели».

Ульрика: Самым важным, однако, являлась не возможность такого продвижения, а то, что в глазах общества той поры «военная профессия аноблировала (аноблировать - жаловать дворянство, делать человека «благородным» (noble) морально и социально тех, кто выполнял ее с упорством и талантом». По мере становления постоянной армии отношение к королевской службе в регулярных частях быстро менялось. Уже во времена правления Генриха IV (1589 - 1610 гг.) дворяне все более вытесняют ротюрье с командных постов, но количество офицеров-недворян все же продолжает оставаться значительным. Служение шпагой для общества той поры было столь важным, что армия являлась прекрасной возможностью морального подтверждения дворянства для семей, добившихся титула другими путями, например на гражданской службе. В XVII в. представители еще недавно получивших дворянство семей в большом количестве записывались на военную службу как в качестве офицеров, так и просто солдатами. И в том, и в другом случае эти анобли получали моральное право носить дворянский титул, освященный отныне кровью на поле чести. Тем не менее эдикт Ришелье от 1629 г., указывающий, что солдат, отличившийся на войне, может быть произведен в чин капитана и выше, говорит прежде всего о том, что такая ситуация рассматривается теперь как исключение. Понти, офицер пехоты, в своих мемуарах рассказывает как о чем-то не¬обычном, что командир Пьемонтского полка, когда «видел храброго солдата, который хорошо служил королю в его войсках, не интересуясь происхождением последнего, производил в чин, что вызывало у других желание служить, ибо они видели, как при этом начальнике высокие должности становятся наградой добродетели». Уже тогда сложилось два совершенно различных способа получения ротюрье офицерских званий. Первый - продвижение к командным должностям по типу так называемых «officiers de fortune» («офицеров удачи»), то есть посредством выслуги из рядовых; второй - покупка офицерского патента. Последнее было возможно вследствие характерных особенностей королевской армии, существовавших вплоть до министерства Шуазеля (1761-1770 гг.). Прежде всего это своеобразное положение капитана как владельца роты, а не только как ее командира. Он командовал ротой и набирал ее, обмундировывал, экипировал и оплачивал. Король выдавал для этой цели не жалованье, а определенную субсидию, которой постоянно не хватало, чтобы содержать эту роту на должном уровне. Поэтому полковники предпочитали назначать командирами пусть даже и не особенно знатных, но богатых людей, имеющих возможность при необходимости отдавать свои деньги на содержание солдат.

Ульрика: Вторая причина - продажа офицерских должностей. Несмотря на то, что назначение на командные посты утверждалось королем, офицеры могли продать свое место желающим, так как они были в определенной степени его собственниками. Не всякий мог купить офицерский пост, и не все они продавались (например генеральские чины, командные должности в ряде гвардейских формирований и т. д.), однако все же большую часть офицерских должностей купить было можно. Интересно, что некоторые суб-лейтенантские посты стоили от 100 до 200 тысяч ливров, в то время как в ряде случаев место полковника можно было купить за 10 тысяч. Такая разница обуславливалась положением части в воинской иерархии и ее престижностью в обществе. Известный военный писатель и теоретик XVII в. Куртиль де Сандра в своей книге «Мемуары господина Артаньяна» рассказывает, как д'Артаньян пытался продать в 1653 г. свою суб-лейтенантскую должность в полку французских гвардейцев. Этот эпизод достаточно типичен, поэтому мы приведим его полностью: « Я нашел покупателя (автор пишет от лица Артаньяна - О. С.) моей должности, как и хотел. Это был мой приятель, ансень (ансень - младший офицерский чин, соответствующий прапорщику в старой русской армии - О. С.) полка Рамбюр, который желал служить в нашей части. Он находился в этот момент с полком в Италии. Договорившись по переписке, мы условились, что он приедет в Париж, когда кампания завершится, и я представлю его господину кардиналу. Если у него есть друзья, которые вхожи к Его Преосвященству, то пусть замолвят о нем слово. Капитан был уверен в согласии, потому что долго служил, к тому же его чин в таком полку кое-что значил в это время...». Деньги одного и заявление об отказе другого были положены у парижского нотариуса, но Мазарини не отпустил Артаньяна в отставку, и сделка не состоялась. Однако чем дальше, тем меньше правительство контролировало торговлю должностями, и в первой половине XVIII в. купля-продажа осуществлялась практически безнадзорно. «Должности в Пьемонтском полку продаются как мясо на базаре, лейтенантские по 1000 экю, а капитанские по 2000 экю. Срок службы здесь вообще ни причем. Весь этот торг - для наживы полковника, который нанимает в качестве офицера любого, у кого есть деньги», - рассказывал современник. Это обстоятельство позволило буржуа проникать в армию даже тогда, когда офицерский чин рассматривался как принадлежность дворянского сословия. В уже упомянутом Пьемонтском полку в 1715 г. из 120 офицеров 34 были ротюрье. Данное обстоятельство вплоть до революции вызывало постоянное недовольство дворян, о чем сохранились тысячи свидетельств. Впрочем, нужно добавить, что подобное отношение не распространяется на офицеров, выслужившихся из рядовых, по крайней мере, официальная точка зрения на них была положительной. «...Нельзя, чтобы молодой человек, какой бы знатности он ни был, воображал, что он может относиться непочтительно к офицеру, выслужившемуся из простолюдинов; он ошибется, если будет оказывать ему возможное почтение, а если он не сделает это по собственной воле, его заставят это сделать...» - наставлял уже упомянутый нами Куртиль де Сандра в своем наиболее известном произведении «Поведение Марса, необходимое всем, кто занимается военной профессией». Это сочинение являлось в некотором роде уставом регулярной французской армии конца XVII - начала XVIII вв. и одновременно сборником правил для офицеров. Сен-Симон в возрасте восемнадцати лет служивший в кавалерийском полку Ройаль - Руссильон, рассказывал об одном из «officiers de fortune»: «Капитан нашего полка, который из свинопаса поднялся до этого положения, благодаря таланту и усердию, не умел ни читать, ни писать, несмотря на преклонный возраст. Это был один из лучших начальников летучих отрядов в войсках короля. Во всех стычках с неприятелем он всегда выходил победителем и доставлял точные данные. Мы все любили и уважали его». Нередко причиной ограничения возможности продвижения по службе таких офицеров служило не столько их социальное происхождение, сколько недостаточный уровень образования (интересно отметить, что наиболее достойные из «officiers de fortune» могли получить роту бесплатно). Начиная с 1668 г. королевские инспектора проводили регулярные проверки среди офицеров. Данные по категории «officiers de fortune» показывают, что командиры, подобные капитану, описанному Сен-Симоном, не были редкостью. Общее количество «officiers de fortune» во французской армии конца XVIII в. составляло 6% от численности офицеров пехоты и около 16% офицеров кавалерии. Чем ближе к эпохе Революции, тем труднее становилось простолюдину проложить себе дорогу к эполетам. В течение всего восем¬надцатого столетия постоянно издавались ордонансы, которые все более и более сужали мостик, связывавший солдат с офицерским корпусом.

Ульрика: В 1718 г. вышел ордонанс, требующий представления дворянской грамоты для получения суб-лейтенантского звания. В 1727 г. - ордонанс о необходимости представления удостоверения о дворянстве, подписанного четырьмя дворянами, для получения того же звания. В 1758 г. издан циркуляр маршала Бель-Иля, говорящий о том, что все офицерские чины должны быть зарезервированы прежде всего за дворянами. Удостоверения о дворянстве должны быть подписаны четырьмя дворянами. 17 декабря 1775 г. постановляется, что все, даже рядовые «Гар дю Кор», должны представить удостоверение о дворянстве. Наконец, уже почти накануне революции, в 1781 г., был принят печально знаменитый эдикт, требующий представления документа о четырех поколениях дворянства для всех, кто получает суб-лейтенантские эполеты, а также для всех кандидатов в курсанты Военной школы. Нет никого сомнения, что этими ордонансами часто пренебрегали (об этом говорит хотя бы тот факт, что многие из них частично повторяли содержание предыдущих). В военное время на них просто не обращали внимания. Тем не менее нельзя не заметить, что в течение XVIII в. наблюдается стремление превратить офицерский корпус в замкнутую касту, куда закрыт путь недворянам. Количество ротюрье, дослужившихся до эполет, необычайно высоко: 20% от общего состава офицерского корпуса. Ровно половина из всех офицеров-недворян (в данном случае 108 из 215) - это «officiers de fortune», то есть солдат получивших офицерское звание после долгой службы. Тем не менее удивляет число недворян, получивших командный пост сразу или очень быстро (107 из 215). И это несмотря на все вышеуказанные ордонансы и запреты! Напрашивается вопрос: была ли вообще какая-либо реальная дискриминация по отношению к недворянам? Авторы времени республиканской Франции часто писали о несправедливостях и гонениях, которые обрушивались в королевских войсках на офицеров третьего сословия. Немало таких примеров приводит Тюте в своей книге «Офицеры при Старом Порядке». Здесь и угрозы физической расправы над офицером из буржуа, если он не уберется из полка, и жалобы военному министру на то, что полковник произвел в следующий чин ротюрье, а не дворянина и т. д. Вышеприведенные цифры, очевидно, говорят о том, что свидетельства Тюте сложно распространить на весь офицерский корпус, и все-таки нельзя утверждать, будто представители третьего сословия имели равные шансы с офицерами из дворян. Это подтверждается хотя бы тем, что многие из ротюрье прокладывали себе путь к эполетам, добывая подложные дворянские грамоты (несколько подобных случаев описано Бодинье). Не следует также забывать, что большинство недворян, ставших офицерами, являлись выходцами из семей, «живущих по-дворянски» (vivant noblement). Среди родителей этих офицеров были адвокаты в парламенте, прокурор бальяжа, сенешаль, асессоры Страсбургского сената, консул в Бельфоре, сборщик десятины, богатые негоцианты, наконец, отцы некоторых из них были также офицерами (недворяне). Влияние и связи одних, богатство других позволили представителям этих семей добиться цели, несмотря на существующие запреты и оппозицию со стороны офицеров-дворян. Говоря о неравенстве шансов в продвижении по ступеням военной иерархии при Старом Порядке, необходимо сказать и об офицерах с «ускоренным продвижением по службе». Среди воевавших в Новом Свете насчитывалось 57 представителей этой группы. Из них 42, то есть подавляющее большинство, являлись выходцами из дворянства, представленного ко двору, причем все это семьи «дворян шпаги». Однако, как уже говорилось, данное качество было условием почти необходимым, но недостаточным, чтобы попасть в круг избранных. Наряду с «голубой кровью» требовались протекция и богатство. Только сочетание этих трех компонентов позволяло быстро дойти до высших чинов. Офицеры, о которых идет речь, очень рано получали свои эполеты - в среднем в возрасте 15 лет, становились капитанами в 18-20 лет и полковниками - не достигнув тридцати... Быстро продвигаясь к вершинам военной иерархии, эти офицеры блокировали дорогу наверх представителям иных социальных групп. В этом заключался один из самых явных недостатков армии Старого Порядка. Он не так ощущался, пока принадлежность к высшим слоям социальной пирамиды означала одновременно и огромный «груз» воинских традиций, впитанных с молоком матери отпрысками какой-либо графской или герцогской семьи. Когда юный Гастон де Фуа стал одним из самых знаменитых полководцев XVI в. и окончил свой жизненный путь под Равенной на пиках испанской пехоты, которую он преследовал после очередной блистательной победы, ему было всего 23 года! В начале XVII в. битву при Рокруа, пожалуй, самую знаменитую битву этого столетия, выиграл двадцатидвухлетний полководец - принц Конде. Но к концу XVIII в. положение изменилось, и аристократические привилегии уже воспринимались как несправедливость даже представителями дворянского сословия.

Ульрика: Начальник штаба маршала Мориса Саксонского генерал д'Эрувиль так характеризовал полковников с «ускоренным» продвижением по службе: «...Во главе наших полков мы видим лишь людей неопытных и часто не имеющих никакого прилежания. Едва выйдя из «Академии» и прослужив два-три года во главе роты кавалерии, считают себя обойденными, если не получат полк пехоты; вскоре они добиваются цели, спешат произвести церемонию своего вступления в должность и, едва она завершается, начинают скучать в гарнизоне, отправляясь рассеять скуку в ближайшие города, хотя это категорически запрещено. Однако снисходительность, которую проявляют к молодому полковнику коменданты гарнизонов, не позволяет им информировать об этом двор. И, что удивительно, чем полковник моложе, тем больше по отношению к нему терпимости. Правда, раз в восемь дней молодые аристократы возвращаются, чтобы провести маневры со своим полком. Вскоре, впрочем, убеждаясь, что ничего в этом не понимают, но, желая все-таки командовать, они находят причины не строить полк под ружье. Что же касается деталей службы и дисциплины, их не пытаются таковым обучить, да и сами юные полковники не желают знать подробности устава, ведь для них это слишком сухой и скучный предмет...» В подобной ситуации вся «черновая» работа выполнялась подполковником-офицером, выслужившимся из мелкопоместного дворянства или ротюрье, полностью бравшего на себя ответственность за «детали» службы. Королевские ордонансы фиксировали официально подобное положение дел: «Они (подполковники - О.С.) имеют право командовать во всех случаях, даже в присутствии полковника, отчитываясь ему во всем, что сочли нужным сделать для блага службы, то есть в отношении порядка и дисциплины», - гласит ордонанс от 25 июля 1665 г. Автор известного наставления для офицеров - «Марсовой школы» - де Гиньяр, поясняет положение: «Так как есть полковники, которым не нравится, что подполковники отдают приказы в их присутствии, даже не предупредив, я должен заметить, что полковнику лучше положиться на подполковника, не только в отношении несения повседневной службы, но и в самых важных делах, так как последний гораздо лучше знает часть, где он был взращен, чем тот, кто находится в ней, так сказать, временно. Этот совет особенно касается молодых полковников». Разумеется, полковники в определенной степени компенсировали свое положение, оказывая протекцию подчиненным и проявляя щедрость по отношению к ним. Прежде всего это касалось офицеров. Известный французский военный историк начала XX в. Ж. Колен отмечал, что «...нельзя было надеяться извлечь денежную выгоду из командования полком, это было скорее дорогостоящим почетным званием и возможностью получить чин генерал-майора (marсhal de camp). Полковник, обычно богатый придворный из известной семьи, добивался командования частью в виде милости, за которую он дорого платил». А автор все той же «Марсовой школы» наставлял: «Нужно, чтобы он, полковник, помогал своим кошельком, своим столом и всеми своими силами нуждающимся». Таким образом, командование полком было дорогим удовольствием для избранных. И пока само общество оставалось таким, где изначально предполагалось неравенство, подобное положение рассматривалось как естественное. Вот что писал Меркойроль де Болье, офицер из мелкопоместного дворянства, приветствуя в 1745 г. молодого герцога д'Антэна, вставшего во главе Пикардского полка: «Тысячи дворян, у которых есть только плащ и шпага, ищут честь и опасность, не щадя своей жизни... Без сомнения - это их достоинство. Но пусть подумают о юном воине, приехавшем к нам от королевского двора или из своего поместья, где он пользовался благом роскоши. Его жертва тем больше, чем выше его положение... Король и нация должны быть признательны и тем и другим...». Взгляд на данную ситуацию существенно меняется во второй половине XVIII в. с проникновением новых идейных веяний в общество и модернизацией армии, все больше приближавшейся по своей структуре к современным нам войскам.

Ульрика: Нельзя, впрочем, отказать Старому Порядку в мудрости, ибо для того, чтобы талантливые люди скромного происхождения могли подняться до вершин военной иерархии, не получив звания полковника, недосягаемого, как понятно из вышеизложенного, для них уже хотя бы из финансовых сооб¬ражений, был создан обходной путь, позволяющий миновать дорогое удовольствие - командование частью. Отличившийся подполковник мог быть повышен по службе, получив патент «бригадира армии короля». Данный патент, хотя и мало менял положение такого офицера в мирное время, поз¬волял в военное время выполнять функции командира бригады, обычно той, в которую входил его полк. При этом возникал своеобразный парадокс, поскольку подполковник очень часто становился командиром своего полковника. Это, впрочем, как показывают свидетельства очевидцев, не очень смущало полковников. Они все равно оставались вельможами, состоящими при армии, и поэтому не считали для себя зазорным обратиться к опыту ротюрье или бедного дворянина. «Господин де Таню, подполковник Шампанского полка, он же, старый и опытный бригадир, объяснил господину графу д'Эстре, что такой боевой порядок для атаки изгородей приведет нас к большим потерям. Он догнал нас галопом и приказал бригаде сломать фронт по четверти шеренги вперед (то есть построиться в колонны с фронтом в четверть длины развернутой линии батальона – C.O.), встал в голову колонны и стремительным маршем произвел атаку...» - вспоминает очевидец об одном из эпизодов битвы при Року. Как видно, временное подчинение ничуть не покоробило господина графа д'Эстре. Отметим, что 50,1% бригадиров в эпоху Людовика XIV вышли из рядов подполковников. Причем 85,1% мелкопоместных дворян и ротюрье прошли по ступеням «непродающихся» должностей, 110 из 223 бригадиров в период министерства Лувуа были представителями этих социальных групп. Что касается генерал-лейтенантов, то 76,3% из них в эпоху Людовика XVI были представителями титулованного дворянства, 16,2% - нетитулованного и 7,5% были выходцами из ротюрье. Все указанное выше, особенно касающееся капитанов, подполковников и полковников, в системе военной иерархии Старого Порядка тесно связано с проблемой материального положения офицеров, которое необходимо осветить хотя бы вкратце. Прежде чем говорить об этом, приведем данные о жаловании офицеров в разные периоды времени (См. таблицу в конце статьи). Первое, что бросается в глаза в этой таблице, - большое различие в жаловании старших и младших офицеров, а также резкое изменение жалованья капитанов на рубеже 60-х годов. Последнее связано с отменой существовавшего ранее положения, в соответствии которым капитан являлся владельцем роты. Отныне рота состоит на обеспечении государства, а капитан получает лишь жалованье за службу. Высокое жалованье полковников не будет восприниматься как чрезмерное, если принять во внимание их расходы на полк, неизбежно связанные с положением командира части при Старом Порядке, о чем только что упоминалось. Немалые деньги, получаемые полковником из казны, не могли покрыть и небольшой части расходов. Так, например, все офицеры из высшего дворянства, которые участвовали в кампании на Американском континенте, жаловались на то, что их расходы значительно превосходили доходы. Дю Мюи писал, что война стоила ему 45 тысяч ливров, и компенсация в 6 тысяч ливров, полученная им, есть не что иное, «как слабое вознаграждение за вынужденные расходы». Барон де Вьомениль писал, что эта война была для него крайне дорогостоящей, и он вынужден был занять 30 тысяч ливров. Конечно, настоящие материальные трудности приходилось испытывать прежде всего младшим офицерам. 50-60 ливров, получаемые суб-лейтенантами, едва могли покрыть самые скромные расходы. Для сравнения отметим, что 60-100 ливров в месяц - жалованье прислуги в приличном доме. На эти деньги можно было лишь кое-как обмундироваться и жить, отказывая себе во всем, что выходит за рамки самых необходимых потребностей. Министерская почта была завалена петициями младших офицеров с просьбами помочь им в тяжелом материальном положении, еще более обострявшемся в военное время, когда «приходилось производить немало непредвиденных расходов. Что же касается материального положения генералитета, оно было совершенно иным. Однако было бы чрезвычайным упрощением резюмировать его фразой, подсказываемой многими классическими трудами по истории Революции, написав, что генералитет Франции Старого Порядка купался в потоках жалований, пенсий, дотаций и т. д. Прекрасное исследование Клода Стюржиля в сборнике «Солдат. Стратегия. Смерть» показывает, сколь неравномерной была оплата генералитета. Из его статьи, базирующейся на огромном документальном материале, следует, что существовало определенное количество генералов, которые вообще не получали жалованья. Их количество колебалось от 242 в 1768 г. до 102 в 1787 г. Правительство платило только тогда, когда высший офицер выполнял какую-нибудь конкретную служебную функцию, или выплачивало определенную пенсию в виде пожалования. Однако если генерал, находящийся на действительной службе, оставался без конкретной миссии, он рисковал остаться и без денег. Наконец, размеры жалованья также могли быть различными. В среднем доходы были достаточно высокими: порядка 80-100 тысяч ливров в год у маршалов, 20-30 тысяч ливров у генерал-лейтенантов, около 8-9 тысяч у генерал-майоров, но относительно скромным у бригадира - 2-3 тысячи ливров в год. Общая доля военного бюджета, шедшая на выплату генералам, составляла не более 9-10%, что не превышает таковую в других странах в этот период времени.

Ульрика: В выплате жалованья генералам французская монархия придерживалась принципа дифференциации вознаграждения. Самое большое жалованье получали представители знатнейших семейств и наиболее заслуженные генералы, независимо от происхождения. Суммы, получаемые генеральской элитой, могли достигать астрономических размеров (если прибавить дополнительные доходы от занимаемых должностей, такие как, должность военного губернатора, выплаты за ордена и просто пенсии). Тем не менее привилегии и связи давали больше шансов для высоких доходов, чем заслуги бедного дворянина или ротюрье в генеральских эполетах. Справедливости ради нужно отметить, что и громкий титул в соединении с высоким званием не всегда был гарантией получения высокого жалованья, пример тому - «неоплачиваемые генералы», среди которых можно найти и такие громкие имена, как генерал-лейтенант Франсуа де Нойаль, герцог д'Эйен. Резюмируя данные о материальном положении командных кадров при Старом Порядке, можно сделать следующие выводы. Во-первых, военная служба не только редко обогащала офицеров, но и, напротив, часто представляла собой некое занятие, на которое затрачивалось больше средств, чем оно давало доходов. Это было тяжело для выходцев из семей более скромного происхождения. Во-вторых, имелся гигантский разрыв в положении младших офицеров и представителей генеральской элиты. Обычно этот барьер преодолевался только теми, у кого были знатность, деньги и хорошие связи. Когда же эти офицеры с «ускоренным» прохождением ступеней военной иерархии попадали на ее вершину, они имели возможность компенсировать свои затраты огромными доходами. В результате богатые и знатные получали шанс стать еще богаче и знатнее, а бедные дворяне нередко разорялись. Необходимо все-таки подчеркнуть, что знатность сама по себе не была гарантией ни быстрой карьеры, ни материального преуспевания, и, напротив, имеется ряд случаев успешного продвижения выходцев из достаточно скромных семей. Тем не менее причин для недовольства у основной массы офицеров было предостаточно, что создавало благоприятную почву для проникновения в их среду новых философских идей, поэтому накануне революции многие офицеры, в особенности младшие, выступали как сторонники кардинальных реформ. Несмотря на все сказанное, надо отметить, что престиж военной профессии в глазах дворянского общества, пронизанного рыцарскими идеалами, был столь велик, что «дворяне шпаги» рвались в армию, вопреки всем сложностям. Вместе с ними стремились добиться командных постов в войсках и «дворяне мантии», и недавние анобли, и буржуа, для которых офицерские эполеты означали лучшую рекомендацию в замкнутом мире дворянской элиты. Как пишет Мерсье, молодой чиновник «...не боится ничего более, как сойти за того, кем он является. Он говорит о лошадях, о девицах легкого поведения, о скачках, о битвах. Он краснеет, если становится известна его профессия, а слова, связанные с юриспруденцией, никогда не слетают с его губ. Он как можно более старается украсить свой черный кафтан. Если заходит разговор о праве, он избегает его и напускает на себя серьезный вид. В страхе сойти за «робена» (чиновника - О.С.) он принимает вид и манеры военного». Глава семейства «дворян шпаги» считал недостойным испрашивать для своего сына место в магистратуре, Напротив, главы даже самых знатных «семей мантии» считали почетным, чтобы их сыновья служили в армии. Маркиз де Кенси писал: «Это принятый обычай среди людей воинских, то есть знатных (sic), предназначать старшего из сыновей для воинской карьеры, а младших - для церкви». Рыцарские идеалы были столь сильны во Франции эпохи Старого Порядка, что, несмотря на сложную запутанную иерархию офицерского корпуса, где социальная стратификация вступала порой в конфликт с военной иерархией, несмотря на подчас недостаточную профессиональную подготовку командных кадров, едва королевские офицеры оказывались под пулями, они доблестно выполняли свой долг. «Эти сумасшедшие проникнуты честью, они идут в бой как на праздник», - сказал как-то Вольтер о французских офицерах той поры. Достаточно открыть любую книгу по истории войн XVII-XVIII вв., чтобы увидеть, какими потоками крови платили за свои галуны старые «officiers de fortune» из простолюдинов и юные полковники из придворной знати. Полк французской гвардии с 1563 г. по 1637 г. последовательно находился под командованием 10 полковников, 7 из которых пали на поле чести. В тот же период из 7 полковников знаменитого Наварского полка пехоты 5 погибли в сражениях, из 6 полковников Шампанского полка - 3, из 5 полковников Пикардского полка - также трое! В эпоху управления Людовика XIV в армии служили 9 братьев из семьи д'Именкур; за два поколения 10 членов этой семьи полегли с оружием в руках на поле боя. Бой под Лейзом 18 сентября 1691 г., покрывший славой гвардейскую кавалерию, офицерами которой были представители самых знатных семей Франции, - лишь один из примеров в беспрерывной череде подвигов и жертв. В 7 ротах «Maison du Roi», принявших участие в этом бою, было убито и ранено 32 офицера, зато 28 французских эскадронов наголову разбили 75 неприятельских, захватив 40 штандартов. «...Жандармы короля сражались сразу с несколькими вражескими эскадронами, которые они разбили, а маркиз де Тренель, сублейтенант, атаковал эскадрон Нассау с 40 солдатами и опрокинул его... Вражеский офицер подскакал к принцу де Бернонвилю, стоявшему во главе жандармов, чтобы размозжить ему голову из пистолета, но промахнулся, принц убил его двумя ударами шпаги...». В героической обороне моста под Корби в мае 1636 г. Пьемонтский полк потерял 44 офицера убитыми и ранеными, в 1640 г. под Аррасом перед фронтом Пикардского полка был убит уже пятый из его полковников, вместе с ним погибли и были ранены 38 других офицеров этого полка. Под Сенефом в 1674 г. пехотный полк «Royal - Vaisseaux» (Королевский-Корабельный) потерял 49 офицеров, а под Стейнкенрком в 1692 г. тот же полк потерял 60 офицеров убитыми и ранеными! 1 сентября 1701 г. Шампанский полк в отчаянном бою под Чиари, в Италии, потерял 65 офицеров... Этот список мужества и самопожертвования можно было бы продолжать до бесконечности. Отметим лишь, что сами офицеры классической эпохи описывали отчаянность боя, страдания раненых и вид убитых с необычайной сдержанностью, даже со стыдливостью. Им была глубоко чужда драматизация «романтического» периода и истерика современных авторов. Чопорные вельможи в латах и пышных париках XVII в., изящные надушенные маркизы эпохи Людовика XV с напудренными буклями и мушками на щеках, суровые рубаки - простолюдины с длинными усищами - все они обладали одной великой добродетелью - жертвовать собой и умирать во имя чести и Отечества.

Джулия: Спасибо! Ульрика, если не трудно: уточните не только название журнала, но и его номер. Для полного оформления желательно даже страницы указывать (во мне заговорил библиотечный работник).

stella: Кажется, это у нас не выкладывали. Взято отсюда. http://www.tinlib.ru/istorija/povsednevnaja_zhizn_korolevskih_mushketerov/p10.php Когда имеющий небольшое жалованье мушкетер тратит свои 300ливров ж... Когда имеющий небольшое жалованье мушкетер тратит свои 300ливров жалованья на бесполезные украшения, то на какие деньги он собирается жить в течение года? Получается, что добровольно или недобровольно его расходы должен будет взять на себя хозяин дома, где он квартирует. (Из служебной записки Кольбера. 1667 г.) Рядовой мушкетер, капрал или сержант должен был служить шесть месяцев в году, распределяя время службы по своему усмотрению. В военное время он полностью находился в распоряжении короля, не рассчитывая на отпуск (в армейских полках, где рядовыми были не дворяне, а рекруты из крестьян, солдатам разрешалось вместо жалованья возвращаться домой на время уборки урожая). Офицерам полагалось служить четыре месяца в году в мирное время и вставать в строй во время военных кампаний. Капитан-лейтенант был обязан находиться на службе три месяца в году. Он мог по своему усмотрению отправить свою роту в военный поход или давать особые поручения своим людям. Мушкетерская рота подразделялась сначала на две, а затем на четыре бригады. Пока две-три бригады сражались на фронтах, остальные находились в Сен-Жермене или Версале для «ординарной охраны» короля. (С 1734 года охранять короля оставались по сто мушкетеров от каждой роты, а остальные сто пятьдесят отправлялись на войну.) Мушкетеры, находясь при дворе, заступали в караул по одному от каждой роты в форменном обмундировании и сапогах. До введения супервеста они носили мушкетерский плащ на левом плече. Двенадцать мушкетеров, как уже говорилось, охраняли знамя роты. Караульная служба в казармах тоже была необременительной: там постоянно находился дежурный офицер – от старшего сержанта до младшего капрала, – которому доносили о происшествиях. В конюшнях для ухода за лошадьми дежурил младший капрал с четырьмя мушкетерами, которые для этой цели облачались в рабочие блузы и надевали специальные колпаки. Они проводили ночь на посту и сменялись утром. Остальные готовились к смотрам, упражнялись в фехтовании и верховой езде – и занимались своими делами, которые далеко не всегда были столь увлекательными, как описывает Дюма. Для большинства мушкетеров самой главной из повседневных забот была – где раздобыть денег. Прежде чем мы начнем потряхивать звенящими кошельками, проясним ситуацию относительно денежной системы того времени. В 1б40 году Людовик XIII ввел в обращение луидор, весивший 6,75 грамма золота и равнявшийся десяти ливрам (столько же стоил один пистоль). На аверсе был изображен профиль самого короля в лавровом венке, на реверсе – щит с гербом Франции. Луидор находился в обращении до 1789 года, а слово «луи» до 1915 года означало золотую монету в двадцать франков. Его чеканили по усовершенствованной технологии, с применением балансира. В 1641 году был выпущен «серебряный луи» – экю массой 27,45 грамма из серебра 917-й пробы, равнявшийся трем ливрам или шестидесяти cy. Годом позже в обращении появились монеты в половину экю, в четверть экю и в одну двенадцатую экю. Что касается медных денег, то это были су и денье. Один су, или соль, равнялся двенадцати денье, двадцать су составляли один ливр. В 1667 году парижский ливр (равнявшийся 300 денье, или 600 оболам) был заменен турским ливром, чеканившимся в Туре (240 денье, или 480 оболов). Эдиктом от 1709 года была учреждена монета под названием «мускетэр», равная тридцати денье или шести бланам. Ее чеканили в 1709-1713 годах в Меце и Лионе для французской Канады, где она служила разменной монетой вплоть до 1760 года. На аверсе были изображены две буквы «L» и корона, на реверсе – крест и четыре лилии. Таких денег ходило много, а проба их была невысока, поэтому уже в 1738 году их стоимость равнялась восемнадцати денье. Напомним, что бумажные ассигнации стали считаться денежными знаками только в 1791 году, так что практически всю свою историю королевским мушкетерам приходилось платить звонкой монетой – или, что бывало чаще, подписывать долговые расписки. Капитан-лейтенант получал 600 ливров в месяц от короля, который считался капитаном мушкетерской роты и уступал командование ею за эту сумму, и еще 300 ливров как лейтенант; кроме того, он получал пенсию в 600 ливров в год. Поручики, прапорщики и корнеты вплоть до знаменосца также получали и жалованье, и пенсию соответственно своему чину: жалованье корнета или прапорщика составляло тысячу ливров в год, жалованье поручика – полторы тысячи. Кроме того, все офицеры были освобождены от уплаты королевских налогов, поскольку платили свой налог кровью на поле боя. Жалованье рядового мушкетера составляло 300 ливров в год. Капрал получал 500 ливров в год, сержант – 700. Для сравнения: ломовой извозчик имел доход 30 ливров в месяц, пастух – 28 ливров, слуга – 12,5 ливра. Таким образом, мушкетеры практически содержали себя сами. Кстати, в этом и заключался весь смысл создания дворянских воинских подразделений. В 1688 году Людовик XIV установил сумму в 11 тысяч 250 ливров для распределения между пятьюдесятью двумя старшими мушкетерами, то есть по 300 ливров каждому из десяти первых в списке, по 250 ливров каждому из пятнадцати следующих и т. д. Эти пенсии сначала выплачивались из личных средств короля, а после его смерти – из государственной казны. Молодые мушкетеры выпрашивали деньги у родственников, занимали и перезанимали друг у друга. Огромной опасностью было попасть в лапы ростовщика. Ростовщичеством во Франции с конца XIV века могли заниматься евреи, ломбардцы и «кагорцы» (вероятно, уроженцы города Кагор в Аквитании). Королевский ордонанс от 1360 года устанавливал процентную ставку для займов под залог: четыре денье с ливра в неделю (то есть 86 процентов в год) для евреев и 43 процента в год для ломбардцев. Если залог не был выкуплен по прошествии одного года и одного дня, ростовщик имел право его продать. Впоследствии ростовщичеством считалось одалживание денег под процент, превышающий 15 процентов. С конца XVI века монахи-францисканцы основали в нескольких итальянских городах и в Папской области с центром в Авиньоне учреждения, которые мы теперь называем ломбардами: там выдавали беспроцентные ссуды (или под небольшой процент) под залог даже не очень ценных вещей. О необходимости таких филантропических учреждений во Франции (ломбарды предназначались в основном для бедного населения) говорилось в наказе королю Генеральных штатов 1614 года; в 1626 году Людовик XIII даже издал соответствующий ордонанс, но через год отозвал его. Учреждению ломбардов во Франции способствовал врач-филантроп Теофраст Ренодо; в 1б43 году король предписал основать 58 ломбардов во всех «верных городах королевства», однако они появились только в шести городах. Между тем эрцгерцог Альберт, губернатор Испанских Нидерландов, еще в начале века велел учредить ломбарды во всех городах Брабанта, Фландрии, Артуа и Эно, где есть конторы ростовщиков. Ломбарды появились в Брюсселе, Аррасе, Антверпене, Генте, Турне, Камбре, Монсе, Намюре; руководство ими было поручено генеральному сюринтенданту. После завоевания Фландрии и Артуа Людовик XIV сохранил ломбарды в Камбре и Аррасе, передав их под надзор канцлера Франции. В самом королевстве такие заведения появились в Монпелье (1683) и Марселе (1696), а в Париже – только в 1777 году. Клиентами ломбардов были по большей части бедняки и мелкие торговцы, однако случалось, что их услугами пользовались и люди других сословий, оказавшиеся в стесненных обстоятельствах, а такое могло случиться и с мушкетерами, особенно если они находились в поездке по личной или служебной надобности. Рядовой мушкетер должен был жить на 39 су в день, получая от казны только куртку с крестами. (В XVIII веке средняя дневная оплата мастерового составляла один ливр.) Одежду из алого сукна с золотыми или серебряными пуговицами и петлицами он должен был справить себе сам. Шпагу, два пистолета и ружье тоже приобретал на свои деньги. (Раньше король выдавал своим мушкетерам мушкеты, но к XVIII веку это оружие использовали уже только на парадах, а потом и вообще от него отказались.) Между прочим, комплект из мушкета, шпаги и повседневной одежды стоил около 250 ливров (костюм за 50 ливров считался дешевым). Хорошая лошадь, да еще и подходящей масти, тоже обходилась в несколько сотен. Кроме того, каждый мушкетер был дворянином, а потому просто обязан был иметь слугу, которому полагалось платить жалованье. Зато рядовые и унтер-офицеры жили в казарме, а значит, были избавлены от квартирной платы. Строить казармы первым распорядился военный министр Лувуа, служивший Людовику XIV. Прежде солдатам приходилось снимать квартиры в городе на свои средства. Д'Артаньян когда-то снимал комнату на улице Старой голубятни (Вье Коломбье) у бывшего сержанта и, как рассказывают, состоял в нежных отношениях с его женой (однажды ему пришлось выпрыгнуть в окно, когда супруг-рогоносец, застав его в постели с неверной женой, чуть не пристрелил его из пистолета). Получив должность капитана-смотрителя королевского вольера в Тюильри, он смог с шиком поселиться в служебной квартире в двух шагах от Лувра[9]. Гораздо более занятная история приключилась с другим мушкетером, тоже гасконцем, – Жаном Шарлем дю Козе де Назелем, проживавшим в Париже в квартале Пикпюс на правом берегу Сены, к востоку от острова Сите. Он снимал комнату в пансионе философа Франциска ван ден Эндена, преподававшего латынь и мертвые языки. Молодого мушкетера (ему было около двадцати пяти лет) заинтересовали таинственные ночные посещения дома вельможами, которые окружали свои визиты тысячей предосторожностей. Оказалось, что хозяин принимает у себя заговорщиков: шевалье де Рогана, Жиля де Латреомона и маркизу де Виллар, затевающих государственный переворот. Роган намеревался поднять восстание в Нормандии с помощью англичан и голландцев, которые должны были высадиться в порту города Кийбеф, расположенного в устье Сены, основать там независимую нормандскую республику и свергнуть, а то и убить Людовика XIV, захватив дофина в качестве заложника. Ван ден Энден составил конституцию для будущего правительства республики, поддерживал связи с голландцами, публикуя рекламные объявления в «Газетт де Пари», которые служили шифром. 31 августа 1674 года Назель сообщил о том, что ему удалось узнать, военному министру Лувуа. Король велел господину де Бриссаку, подчиненному шефа полиции Ла Рейни, арестовать Рогана в Версальском замке после мессы и заключить в Бастилию. Его судили и обезглавили на Гревской площади вместе с маркизой де Виллар. Латреомон был убит при аресте в сентябре 1674 года, а ван ден Эндена повесили в ноябре.

stella: В декабре 1661 года Людовик XIV, заботясь о кошельке своих мушкетеров, приказал им объединяться по двое и селиться в предместье Сен-Жермен – «престижном районе» на левобережье Сены, где жили в основном монахи, профессора Университета и королевские особы, например Маргарита Наваррская (первая жена Генриха IV), выстроившая себе особняк с огромным парком. Одна из широких аллей этого парка ныне превратилась в улицу Лилль. Домовладельцы должны были предоставить каждому мушкетеру комнату с двумя постелями: одну для господина, другую для его слуги, а также место в конюшне для двух лошадей. Разместить мушкетеров на постой могли и насильно, но жители предместья имели право избавиться от этой «чести», уплатив особый налог купеческому старшине – «мэру» Парижа. В первой трети XVII века в этом малонаселенном районе, где всего несколько домов лепились у подножия городских стен и Нельской башни да простирались владения «королевы Марго», началось активное строительство. С 1622 по 1630 год на одной только набережной Малаке выросло полдюжины особняков. Некто Барбье спекулировал земельными участками, окружавшими крытый рынок Пре-о-Клер, и выстроил деревянный мостик взамен парома, связывавшего этот квартал с Тюильри. В 1632-1637 годах на улицах Сен-Доминик и Бак (Паромной) поселились послушники французских монашеских орденов, а затем Мазарини призвал из Италии театинцев, которые построили монастырь на набережной, получившей их имя (ныне набережная Вольтера). На углу улицы Бак и набережной стоял дом, владельцем которого в 1635 году был мастер-кровельщик Пьер Юло. Его сын Никола сдавал комнату беспокойному жильцу – кавалеру д'Артаньяну. Д'Артаньян приобрел этот дом в личную собственность в 1665 году Дом был большой, четырехэтажный и с флигелем, построенный по «типовому проекту» того времени. Просторный двор окружала высокая глухая стена с двустворчатыми воротами, в которые полагалось стучать подвесным молотком. На нижнем этаже размещались кухня и буфетная, там же, поблизости от «рабочего места», жила служанка. Второй этаж – парадный: из передней можно было пройти в спальню с парадной кроватью из орехового дерева и гобеленами на стенах, а оттуда – в маленькую гардеробную. В XVII веке гостей, просителей и им подобных принимали именно в парадной спальне. Третий этаж, собственно, был жилым: передняя, где стоят диван, стол, несколько стульев и два шкафа, спальня хозяина и будуар. На стенах – фламандские гобелены: напоминание о том периоде, когда д'Артаньян был губернатором Лилля. Кровать уже не была снабжена парадным балдахином, а всего лишь пологом – правда, из парчи с шелковой подкладкой и крепом. Зато у стены стояло зеркало высотой три фута (0,9 метра) – предмет роскоши: столь большие зеркала во Франции появились только в «великую эпоху» Короля-Солнце. Верхний этаж – для гостей: проходная каморка, большая комната и чердачок во флигеле. Д'Артаньяну нередко приходилось привечать у себя бедных родственников, явившихся покорять Париж. Окна передних выходили во двор, а окна комнат – на реку. К сожалению, этот дом не сохранился: его снесли в 1881 году; однако его описание уцелело в Национальных архивах Франции. Выбор квартиры подпоручиком, а затем капитан-лейтенантом «серых мушкетеров» был неслучаен: его роту с 1656 года разместили по соседству, выстроив на месте рынка Пре-о-Клер, между нынешними улицами Лилль, Бак, Верней и Бон, два больших трехэтажных корпуса, один из которых выходил на улицу Бак, а другой – на улицу Бон; между ними находился большой двор с коновязью. В 1780 году на месте этой казармы открыли рынок Буленвилье, который был снесен в 1843 году. «Черные мушкетеры» квартировали сначала в Немуре, неподалеку от королевской резиденции Фонтенбло, а в 1699-1701 годах архитектор Робер де Котт выстроил для них по планам знаменитого Жюля Мансара просторный особняк на улице Шарантон в Сент-Антуанском предместье Парижа. Здесь проходил «свои университеты» Лафайет, будущий герой Гражданской войны в Америке, но с 1775 года здание было заброшено, и в 1780 году в бывшую казарму перевели больницу для слепых. От первоначального здания сохранились лишь портик с пилястрами и треугольным фронтоном да часовня (дом 26-28 по улице Шарантон). Надо отметить, что этот квартал был начисто лишен источников воды, и лишь в 1719 году здесь соорудили четыре фонтана, один из которых находился как раз напротив «Дома мушкетеров». Впрочем, отсутствие воды не расценивалось военными как большое неудобство: пили вино, грязное белье отдавали в стирку прачкам, а ежедневно мыться было не принято. Считалось, что вместе с водой в тело через поры кожи проникают болезни и что вода уменьшает мужскую силу. Вместо мытья полагалось несколько раз на дню менять рубашки, но и этим зачастую пренебрегали. Во французском языке до сих пор сохранилось выражение «устроить стирку по-гасконски»: это значит попросту надеть грязную сорочку наизнанку. В лучшем случае водой ополаскивали руки и лицо. Бани на улице Нев-Монмартр использовались в медицинских целях, как последнее средство врачевания. Чтобы заглушить запах немытого тела, поливались духами (считалось, что они проникают внутрь организма, оберегая его от заболеваний), дыхание освежали анисовыми пастилками. Мыла не было: парижскую мыловарню еще в 1627 году преобразовали в ковровую мануфактуру, а марсельские могли обеспечить своей продукцией (предназначавшейся исключительно для стирки) только сам Марсель и его окрестности. Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло: война с Испанией положила конец импорту мыла и марсельцам пришлось развивать собственное производство. К 1660 году в Марселе было уже семь фабрик; мыло (зеленого цвета) продавали брусками по пять килограммов или кусками по двадцать килограммов, не только снабжая им север Франции, но и отправляя на экспорт – в Голландию, Англию и Германию. В 1673 году Людовик XIV объявил чистоту общественно полезной, но только в 1761 году, почти век спустя, некий Пуатевен установил в Париже, у Королевского моста, ведущего к Лувру «банный корабль» с ванными. Судя по всему, гигиена была личным делом каждого, в казармах не устраивали «банный день». Любопытный факт: в 1761 году была разоблачена некая Маргарита Гублер, называвшая себя Жаном и отслужившая почти год в королевском кавалерийском полку. Все это время она проживала в казарме со своими товарищами, которые догадались о ее половой принадлежности совершенно случайно, во время… танцев. Канализации, как можно догадаться, не было вовсе: для физиологических нужд использовали «ночные вазы», которые потом опорожняли в повозку золотаря, каждый день проезжавшую по улицам с колокольчиком. Отбросы и нечистоты сваливали за городом, не слишком от него удаляясь. В 1750 году, уезжая из Парижа, Руссо в сердцах бросил: «Прощай, город грязи!» Парижская грязь была особенной: черной, жирной и вонючей, она отдавала серой и даже прожигала ткань при попадании на одежду. Кое-какой порядок удалось навести только Габриэлю Никола Ла Рейни (1625-1709), возглавлявшему парижскую полицию, – он заставил-таки горожан платить налог «на грязь и фонари», учрежденный еще в 1506 году. Этот налог подлежал к уплате каждые двадцать лет, им облагались домовладельцы, а полученные средства использовались для вывоза мусора с улиц и уличного освещения. До 1756 года улицы французской столицы освещали восемь тысяч фонарей, которые часто задувало ветром, да и света от них было далеко не достаточно. Но вернемся к мушкетерам. Итак, за жилье платить не надо, но остаются пропитание, одежда, оружие, лошадь (плюс вьючное животное для перевозки грузов во время похода), да и всякие мелкие расходы… О том, как выглядело парадное обмундирование мушкетера, мы уже имеем представление. Во время «войны кружев» между двумя ротами д'Артаньян безрассудно одалживал своим людям деньги из собственного жалованья, лишь бы те не ударили лицом в грязь перед соперниками. В повседневной жизни приходилось довольствоваться малым. Слуги мушкетеров часто не получали жалованья, но в те времена слуга был в большей степени «товарищем по несчастью», делившим все горести и радости своего господина (дворянин даже в тюрьму отправлялся вместе со своим слугой), а потому довольствовался тем, что ел с его стола и носил его обноски. Обычно соискатели мушкетерского плаща являлись в столицу уже со слугой, забрав его из отчего дома. Антуан де Грамон, граф де Гиш, родовитый дворянин из Беарна, будущий полковник французской гвардии и маршал Франции, явился в Париж с несколькими су в кармане, но зато в сопровождении управляющего своим имением, слуги и лакея-баска. Нанять слугу можно было и добравшись до места. В частности, врач Теофраст Ренодо открыл в 1630 году на острове Сите «Бюро адресов и встреч» – своего рода контору по трудоустройству. Разорившиеся крестьяне (а население Франции на 80 процентов состояло из крестьян) часто приходили в города наниматься в услужение. О том, что могло быть на столе у мушкетера, мы поговорим особо, а сейчас остановимся на оружии и лошадях. С 1530 года принадлежностью дворянского костюма была рапира. Само это слово происходит от испанского «espada ropera», то есть шпага, прилагающаяся к костюму: у нее был длинный, тонкий и гибкий клинок, изготавливаемый обычно в Толедо или Золингене и предназначенный для колющих ударов, а также изящный эфес. Специально для рапиры были разработаны сложные системы фехтования. Это оружие идеально подходило для дуэли (в комплекте с рапирой продавали кинжал, служащий для отражения колющих ударов), однако клинок длиной 110 сантиметров был великоват для рукопашной схватки в ходе сражения, а его толщина (шесть миллиметров) оказывалась недостаточной, чтобы выдерживать удары кавалерийской шпаги. Поэтому с 1630 года рапиру окончательно вытеснила шпага, остававшаяся в моде до 1780 года. Уже в XVI веке приобрести шпагу не составляло труда. Оружейники имелись в каждом городе и, как правило, торговали своим товаром на особых улицах: в Марселе это была улица Фабр, в Амьене – улица Фурбисри (Оружейников), в Туре – улица Сельри (Шорников) и площадь Королевской Ярмарки. В Париже лавки оружейников находились в квартале Марэ: люди победнее отправлялись за покупкой на улицу Омри или Лагарп у Малого моста, а те, что побогаче, – в предместье Сен-Виктор. Торговля шла бойко. Некоторые шпаги могли стоить невероятных денег – от 25 до 60 турских ливров: они были из стали хорошего качества и украшались драгоценными камнями; их ножны делали из бархата и золота. Разумеется, стальной клинок с насечкой стоил много дороже, чем железные, а то и медные рапиры, изготовленные сельским кузнецом, которые порой гнулись и ломались от первого же удара. В описи имущества д'Артаньяна, сделанного после его смерти, упомянуты две шпаги: одна с поцарапанной золотой гардой и латунной рукоятью, другая – из почерневшего железа. Изготовление шпаги было сложным, трудоемким процессом, требовавшим большого мастерства и разнообразных навыков: мало выковать клинок, нужно еще соединить его с рукояткой, снабдить эфесом, украсить. Мастера-оружейники старались поспевать за эволюцией фехтования: к 1620 году шпага стала длиннее, ее клинок – тоньше, а вместо предохранительных колец, именовавшихся «ослиными подковами», появились две чашки, защищавшие руку от колющих ударов. К середине XVII века клинок стал еще длиннее (примерно 106 сантиметров) и получил треугольное сечение с острыми гранями, защищая от рубящих ударов и препятствуя «захвату», гарда была снабжена дужкой. В XVIII веке шпагу, наоборот, укоротили, чтобы увеличить скорость фехтования: теперь ее средняя длина была 60-70 сантиметров, а вес не превышал 300 граммов. Сечение клинка стало четырехугольным. Впрочем, пехотная шпага не подходила кавалеристам. Так, около 1760 года немецкая и английская кавалерия использовала длинные шпаги в 37 дюймов (почти метр), и французские всадники, вооруженные шпагами в 33 дюйма (89,1 сантиметра), не могли дотянуться до врага во время конной атаки. Мушкетерам же требовалось особое оружие, с широким и крепким клинком, ибо они первыми шли на штурм оборонительных сооружений. Для удобства гарда эфеса была снабжена дужкой, а ручка – большой головкой, чтобы шпагу сложнее было выбить из рук, над чашкой укрепляли «ослиную подкову» для захвата шпаги противника. Шпаги такого типа находились на вооружении обеих рот до середины XVIII века и получили название «мушкетерских». Их эфесы были украшены мушкетерскими крестами (выгравированными по обе стороны уплощенной головки); у первой роты гарда была позолоченной, у второй – посеребренной. Клинки поставляла мастерская Золингена (офицеры предпочитали вороненые); на клинке помещалось клеймо: «1-я (или 2-я) рота королевских мушкетеров». Пряжка ремня, к которой прикрепляли ножны, тоже была снабжена мушкетерским крестом. Последней битвой, во время которой мушкетеры покрыли себя славой, стало сражение при Фонтенуа 12 мая 1745 года. После этого мушкетеров использовали практически только для охраны или особых поручений, тем не менее они по-прежнему носили шпаги с плоским мощным клинком длиной 34 дюйма (92 сантиметра), шириной 14 линий (32 миллиметра) и толщиной 4 линии (9 миллиметров). После восстановления мушкетерских рот в 1815 году их вооружили саблями. Как мы помним, рота королевских мушкетеров сменила собой королевских карабинеров, вооруженных карабином (оружием карабинов, то есть бандитов из Калабрии), – аркебузой с нарезным стволом и большей точностью стрельбы. Карабин мог пробить латы. Ствол кавалерийского карабина был длиной всего 40 сантиметров, его стали называть пистолетом. Пистолет заряжали с дула, а его рукоять была снабжена тяжелым металлическим набалдашником: если единственный выстрел не достигнет цели (а шансов на попадание было мало), можно успеть приблизиться к противнику и оглушить его. На смену карабинам пришли кавалерийские мушкеты и мушкетоны – легкое (2,8-3,2 килограмма) оружие с коротким (18 дюймов, то есть около 45,7 сантиметра) расширяющимся стволом, облегчавшим заряжание во время движения верхом. Такое оружие предназначалось для стрельбы почти в упор, а потому не имело мушки. При езде мушкет висел у ноги всадника дулом вверх, чтобы пуля не могла выкатиться из ствола от тряски; особая скоба, прикрепленная к стволу, по которой свободно передвигалось железное кольцо с продетой сквозь него перевязью, позволяла стрелять, не снимая мушкетон с плеча. Мушкетеры Людовика XIII были вооружены мушкетами с фитильным замком, и это оружие использовали довольно долго. В «Описании путешествия в Париж в 1657-1658 годах» сказано: «19 января 1657 года мы отправились посмотреть на вступление короля (Людовика XIV. – Е. Г) через Сент-Антуанские ворота с его новыми ста двадцатью мушкетерами, которые служат ему также охраной… Они вооружены мушкетами и привязывают фитиль к оголовью уздечки между ушами коня». В руках мушкетеров фитильное оружие было весьма эффективным. В июне 1658 года во время осады Дюнкерка королевской армией под командованием Тюренна Конде и дон Хуан Австрийский попытались спасти город, бросив ему на помощь испанские войска. Принц Конде направил кавалерийский полк между дюнами, где могли проехать только двадцать всадников в ряд. Мушкетеры остановили их выстрелами и повергли в смятение, а затем продолжали выкашивать войска принца прицельным огнем. Кремневый замок был изобретен в 1610 году. При спуске курка кремень бил по кресалу, одновременно откидывая крышку полки и открывая запальный порох. Заряжание кремневого мушкета было непростым делом и совершалось в несколько этапов: 1) разорвать зубами патрон (их первыми стали использовать шведы); 2) заправить полку порохом; 3) зарядить порох и пулю в ствол; 4) уплотнить заряд; 5) взвести курок; 6) прицелиться и выстрелить. Скорострельность мушкетов составляла два выстрела в минуту, попадание можно было гарантировать с 70 метров. Конные мушкетеры использовали тактику караколирования: первый ряд делал выстрел и разъезжался в разные стороны, открывая поле обстрела второму ряду всадников. Пистолеты, также снабженные кремневым замком, были такого же калибра (18-20 миллиметров). Ввиду частых отказов при стрельбе пистолеты носили всегда по два; оружейники даже изготавливали их парами, стараясь добиться полной идентичности. Новые кавалерийские мушкеты были оснащены колесцовым замком; стоили они дорого, поскольку точный механизм следовало изготавливать из качественных материалов. Однако с заводным ключом приходилось повозиться. В начале XVII века колесцовый замок был вытеснен замком оружейника Марена де Бурже, объединившего скользящую крышку полки с огнивом. Этот узел назвали батареей, а сам замок – батарейным, или французским. Кроме того, Бурже сделал спусковой крючок перемещающимся не горизонтально, а вертикально, что облегчило спуск. Этот наиболее совершенный тип кремневого замка просуществовал на огнестрельном оружии более двух с половиной веков, хотя и он не был идеальным: часто давал осечки. Кроме того, мушкет снабдили ложем с уплощенным прикладом, гребнем для опоры щеки и вытянутой шейкой, удобной для охвата рукой. Он тоже получил название французского и приобрел популярность. Вслед за изобретением колесцового замка пришлось изобрести предохранитель, чтобы оружие не выстрелило случайно. Несчастные случаи не были редкостью: маркиз Данжо в своем дневнике рассказывает, как один мушкетер, «брат шевалье д'Оппеда», был опасно ранен, находясь в строю, своим товарищем, «баловавшимся» с пистолетом. К 1650 году оружие с фитильным и колесцовым замком было вытеснено кремневыми ружьями. Само французское слово fusil (ружье) происходит от итальянского Jugile (кремень). Ружья заряжали с дула, в большинстве своем они были гладкоствольными, нарезные являли собой исключение из правила. Скорострельность такого оружия, ставшего с 1671 года обязательным для королевских мушкетеров, по-прежнему составляла два-три выстрела в минуту, механизм нередко давал осечку, поэтому в 1717 году личная охрана короля была по-прежнему вооружена мушкетонами. Термином «мушкет» во Франции еще долго обозначали кавалерийское оружие, не снабженное штыком. Штыки в армии ввел Вобан в 1б47 году, позаимствовав идею у пиренейских крестьян. Это был багинет «пробкового типа», вставлявшийся прямо в дуло ружья: таким образом, стрелять из ружья было уже невозможно. Длина клинка, как и рукояти, составляла 30 сантиметров, в результате общая длина ружья со штыком была около двух метров, не уступая пике, и пехотинец мог обороняться от всадника. Около 1680 года стали изготовлять багинеты с наружной трубкой, не препятствовавшие стрельбе. В результате в 1691 году штыковая атака французов на позиции англичан стала большим сюрпризом для последних, не ожидавших, что наступающие цепи будут еще и стрелять. С XVIII века штыками снабдили также мушкетон и карманный пистолет: штык был несъемный и откидывался благодаря специальной пружине. В бытность свою губернатором Лилля д'Артаньян заинтересовался изобретением швейцарского капитана Грожана – гранатой, которая взрывалась от удара о землю, а не от подожженного фитиля. Капитан-лейтенант мушкетеров просил военного министра Лувуа принять это изобретение на вооружение и заказать такие гранаты для его подчиненных. Дело закончилось докладной запиской на имя короля, которой, похоже, так и не дали хода. В 1661 году во Франции не было крупных оружейных мастерских. Лувуа писал: «Мало иметь много солдат. Нужно, чтобы они были хорошо обучены, хорошо одеты и хорошо вооружены». В начале правления Людовика XIV капитаны приобретали оружие непосредственно у ремесленников Парижа, Сент-Этьена, Лиона и т. д. Французские оружейники закупали клинки в Италии, Испании, Германии, а также в крупных центрах военного производства – голландских Маастрихте, Бреде и Утрехте; первенство в производстве огнестрельного оружия удерживал Льеж Естественно, когда Франция оказалась в состоянии войны с этими странами, о закупках не могло быть и речи. Лувуа и министр финансов Кольбер создали французский «военно-промышленный комплекс». В Париже появился Арсенал; огнестрельным оружием французскую армию обеспечивали две мануфактуры: в Шарлевиле и Сент-Этьене. Затем склады и мануфактуры появились в Мобеже и Тюле.

stella: К 1763 году полный комплект вооружения королевского мушкетера состоял из шпаги, штыка в отдельных ножнах, пистолетов и ружья. В Бастилии располагался королевский склад холодного и огнестрельного оружия, которое король закупал для своих полков: его выдавали капитанам для вооружения рот. На таких мушкетах, ружьях, шпагах и саблях стояло клеймо: «Королевский склад». Если раздобыть себе оружие не составляло проблемы, то с лошадьми дело обстояло иначе. В то время в Западной Европе, в том числе и во Франции, практически не занимались разведением верховых лошадей. Впрочем, лошадей не хватало не только для армии, но и для крестьянских работ. Приходилось отправляться за лошадьми все дальше и дальше и платить за них все дороже и дороже. В 1бЗб году вся королевская конница составляла 21 тысячу лошадей (против 172 тысяч пехотинцев), но уже к 1678 году это число возросло втрое. В два последних десятилетия правления Людовика XIV Франция только для нужд кавалерии закупила больше 330 тысяч лошадей, потратив на это более ста миллионов ливров. Закупки делались в основном в арабских странах. Одновременно вывоз лошадей из Франции был строжайше запрещен. Воспроизводство лошадей в самой стране велось бесконтрольно, «по воле природы»: жеребца запускали к кобылам и предоставляли ему свободу действий. В результате далеко не все лошади годились для использования в кавалерии. Мысль о создании государственных конезаводов впервые пришла в голову Генриху IV, однако ему не удалось ее осуществить. Затем, начиная с 1626 года, эта идея постоянно носилась в воздухе, но лишь экономному Кольберу, всеми силами пытавшемуся сократить расходы, удалось в 1665 и 1668 годах «пробить» два постановления королевского совета, положивших начало французским конезаводам. Система была такова: король предоставлял каждому заведению такого рода жеребца-производителя. Людовик XIV сам увлекался коневодством и даже добился кое-каких успехов на своих личных заводах – в Сен-Леже и Шамборе. Король-Солнце славился своей экстравагантностью и любовью ко всему красивому и необычному Для своей свиты он выписал жеребцов из Испании и скрестил их с нормандскими кобылами, чтобы получить грациозных животных, изящно поднимающих ноги во время упражнений выездки. При Версале были основаны Школа верховой езды и государственный конезавод. Когда дело наладилось, в королевских конюшнях насчитывалось до 600 лошадей – «низкорослых, но крепких, со стальными бабками, с густой гривой, развевающейся на ветру, с ясным и живым взглядом, маленькими подвижными ушами, неутомимых под седлом, ласковых, привязчивых, безошибочно находящих дорогу в конюшню». Правда, о породах лошадей и селекции речи еще не шло. Маркиз де Бранка, ставший маршалом Франции в 1740 году, делил лошадей на «красивых» – способных ходить в упряжке или под кавалерийским седлом – и всех остальных. Разведением лошадей славились Нормандия и Франш-Конте: в Мэше была одна из крупнейших конских ярмарок, а в Безансоне – знаменитая академия верховой езды, пользовавшаяся популярностью среди европейской аристократии. Заповедью кавалериста было: «Каков конь – таков и всадник». Однако Франция не могла похвастаться хорошими лошадьми. В 1781 году барон де Боган утверждал, что французский конь «труслив, вял и безобразен». Таких поставляли в армию, а военачальники и знать раздобывали себе «штучный товар» за большие деньги. «Дорогая матушка, – писал домой шестнадцатилетний Жозеф де Монтескью, – я с нетерпением ожидаю прибытия коня, надежду на получение которого вы во мне пробудили, ибо нет ни одного достойного человека, который не имел бы коня». Королевскому мушкетеру требовался конь определенной масти – серый, белый или вороной, что усложняло задачу. Д'Артаньян продал нескольких собственных коней своему кузену Пьеру д'Артаньяну (Монтескью), а тот уступил затем одного из них кузену Жозефу за 40 луидоров. Для коня надо было еще раздобыть сбрую. В 1788 году одно только кавалерийское седло стоило около 70 ливров; надо полагать, ранее цены были несколько ниже. Все французские кавалеристы должны были пользоваться «королевскими» седлами (за исключением гусар, использовавших «венгерские»), которые, как и прочая сбруя, должны были быть изготовлены из черной кожи. Конь требовался мушкетеру не только для парадов и сражений, но и для выполнения особых поручений. В XVII веке почтовая служба, учрежденная еще в XV столетии, находилась в плачевном состоянии, изрядно пострадав от религиозных и междоусобных войн. Конюшни при почтовых станциях были разграблены рейтарами и наемниками, и даже после воцарения мира порядок удалось навести не сразу, а только после деклараций 1681 и 1692 годов, подписанных Людовиком XIV. Кроме того, дороги во французском королевстве находились в ужасном состоянии. В карете или дилижансе путешественникам удавалось покрыть за день не более 30 километров, и это притом что почтовые станции отстояли друг от друга всего на два лье (восемь километров). Только в окрестностях Парижа, где уделяли больше внимания ремонту дорог, можно было проехать за день 75-80 километров. В середине XVIII века за дороги взялись как следует, обязав крестьян отработать определенное количество дней на их строительстве и ремонте. Страна покрылась сетью дорог, связавших самые крупные города, однако основными транспортными артериями по-прежнему оставались реки. Поездка из Парижа в Бордо занимала восемь дней, поскольку из Блая до пункта назначения добирались водным путем. Мушкетерам «с особым предписанием» нужно было спешить – и они путешествовали верхом. Лошадь, пущенная рысью, развивает среднюю скорость в 10-11 километров в час, галопом – 16-18 километров в час; почтовый же дилижанс в XVIII веке даже по самой хорошей дороге тащился со скоростью 12 километров в час. Казанова в своих «Записках» называет французские дороги «бессмертным творением Людовика XV». Действительно, в правление этого монарха в данной области удалось достичь существенных успехов. В одном официальном документе 1740 года сказано, что, например, в провинции Франш-Конте есть «75 000 аршин превосходных дорог, так что отныне можно ехать рысью в любом направлении через горы и болота, которые прежде были проходимы с трудом и лишь несколько месяцев в году». К концу XVIII века во Франции было 9 тысяч 500 километров дорог с 1200 почтовыми станциями; дорога Париж-Лион с 58 станциями считалась лучшей в Европе (путешествие по ней в дилижансе занимало пять дней). «Мне очень понравилась красота проезжей дороги, – делился Казанова воспоминаниями о 1750 годе – чистота постоялых дворов, еда, которую там подавали, быстрота, с какой нас обслуживали, прекрасные постели, скромный вид особы, прислуживавшей нам за столом…» Почтовые станции, представлявшие собой большие дома у края дороги, обозначенные вывеской в виде охотничьего рога, с большим мощеным двором и конюшнями, играли в те времена роль «мотелей»: там можно было остановиться на ночлег «конному и пешему». Постояльцам отводили комнаты на втором этаже. Возможно, мушкетеры пользовались таким пристанищем на ночь, а поутру отправлялись в путь, обгоняя почтовые кареты, крестьянские повозки и пеших путников – паломников или бедняков, идущих в город в поисках работы, – в подбитых железом башмаках. В конце XVII – середине XVIII века хорошая рабочая лошадка стоила около 80 ливров – втрое больше быка. Но кавалерийский конь в четыре фута шесть дюймов в холке мог потянуть на все 300 ливров. В военное время стоимость лошадей, в особенности обученных, еще увеличивалась. В армии капитан, купивший свою роту, являлся собственником лошадей (рота состояла из 25-50 всадников; две роты составляли эскадрон, два-три эскадрона – кавалерийский полк). К этому следует добавить сбрую и расходы на фураж, вот и выходило, что конь – дорогое удовольствие. Содержанием и обучением лошадей должен был заниматься капитан-лейтенант; в XVIII веке ему на это отпускали из казны 800 ливров в год. Но данных средств было явно недостаточно, и при ответственном подходе к делу командиры несли большие расходы, чтобы поддерживать роту на должном уровне. Понятно, почему офицерские должности стоили так дорого. Армия была получастным предприятием: офицерские должности покупались за деньги, каждый сражался своим оружием, в своей одежде, и даже на войне жены с детьми часто следовали за своими мужьями-военными. Офицеры должны были содержать себя и своих людей, получая из казны вспомоществование на выплату жалованья, пропитание, фураж и т. д. Должность армейского капитана стоила 40 тысяч ливров, должность подполковника – вдвое больше. Д'Артаньян, начавший свою военную карьеру в гвардейском полку и к 1652 году дослужившийся до лейтенанта, давно мечтал о капитанской должности, но помимо денег нужна была еще свободная вакансия. Кстати, своим лейтенантским чином он был обязан покровительству Мазарини: на должность лейтенанта претендовал прапорщик Каргрес, опытный и храбрый человек, героически сражавшийся во время осады Армантьера, где ему пришлось командовать шестью гвардейскими ротами, поскольку все остальные офицеры выбыли из строя. Гвардейцы были на стороне Каргреса и оказали «любимчику кардинала» весьма холодный прием. В 1656 году вакансия освободилась: непосредственный начальник д'Артаньяна капитан Фуриль решил купить должность подполковника, стоившую 80 тысяч ливров, однако потребовал столько же за свою собственную. Чтобы набрать нужную сумму, д'Артаньяну пришлось продать свою должность лейтенанта гвардейскому прапорщику Фрасси, свою должность капитана-консьержа королевского вольера – губернатору Мезьера д'Эстраду, да еще занять недостающие четыре тысячи у Кольбера. Д'Артаньян сохранял за собой командование ротой французской гвардии вплоть до кончины кардинала Мазарини, занимаясь при этом делами мушкетеров. Окончательно перейдя на службу к королю, он задешево продал свою капитанскую должность знаменосцу гвардии Мазарини и поступил в роту «серых мушкетеров» в чине подпоручика. В самом деле, лучше было быть подпоручиком королевских мушкетеров, чем капитаном гвардии. В мушкетерских ротах расценки были гораздо выше: должность капитан-лейтенанта стоила больше 200 тысяч ливров. Д'Артаньян, который фактически являлся командиром «серых мушкетеров» (племянник Мазарини числился им чисто номинально), смог купить чин капитан-лейтенанта только в 1667 году (погиб он в 1673 году в чине бригадного генерала). После гибели д'Артаньяна должность капитан-лейтенанта «серых мушкетеров» досталась майору лейб-гвардии шевалье де Форбену с жалованьем в 50 тысяч ливров в год, «но поскольку он многократно обкрадывал собственную роту, его уже не любили так, как его предшественника». Филипп Клод де Монбуасье-Бофор-Каниллак, маркиз де Монбуасье, начинал в 1692 году мушкетером второй роты. Через десять лет, все так же будучи мушкетером, он получил от короля позволение сформировать пехотный полк и стал полковником. В 1712 году он стал вторым корнетом «черных мушкетеров», уплатив 35 тысяч ливров вдове поручика де Отфора. Затем он купил у капитан-лейтенанта своей роты маркиза де Вена чин поручика мушкетеров за 50 тысяч экю: 10 тысяч уплатил сам, а остальные 40 получил от господина де Кроза, купившего его должность корнета. В 1729 году он сам стал капитан-лейтенантом второй мушкетерской роты, сменив своего родственника Жана де Монбуасье-Бофора-Каниллака, графа де Каниллака. Эта должность приносила ему 21 тысячу 880 ливров в год, включая 16 тысяч 800 ливров твердого жалованья. Когда в 1754 году встал вопрос о ее продаже, маркиз, которому стукнуло 80 лет, запросил за нее 350 тысяч ливров и еще две тысячи пожизненной ренты. Умер он в 91 год. Позже Людовик XIV начал дарить офицерские должности сержантам и положил за правило, что вакантные должности корнетов будут поочередно отдавать сержанту мушкетеров и полковнику кавалерии (такая же система применялась к должности прапорщика в лейб-гвардии); до окончания царствования Короля-Солнце сержанты из числа королевских мушкетеров почти всегда получали должность корнета в дар. Что же до армейских офицерских чинов, то король предоставлял мушкетеру возможность подняться по служебной лестнице, купить роту или даже полк только в том случае, если в характеристике, выданной ему капитан-лейтенантом, не было никаких нареканий, а одни лишь похвалы. Такое отношение монарха постоянно поддерживало в роте дух здорового соперничества. Примечания: 9 Структура парижских улиц радиально-кольцевая. Сена делит город пополам, через нее переброшено несколько мостов; один из них, Новый мост с конной статуей Генриха IV, соединяет оба берега реки и остров Сите, на котором стоит собор Парижской Богоматери. Лувр находится на правом берегу Сены; в XVII в. он превратился из средневековой крепости в королевский дворец; к нему примыкал дворец Тюильри с большим парком. На этом же берегу, к востоку от Лувра, находятся Ратуша, Шатле, Королевская площадь (ныне площадь Вогезов) и квартал Марэ, который, с легкой руки Генриха IV, начали заселять придворные вельможи. К центру (если считать центром остров Сите) сходятся улицы Сент-Оноре, Монмартр, Сен-Дени, Сен-Мартен, Тампль, Сент-Антуан. Во времена Людовика XIV каждой из них соответствовало предместье; их соединяла дорога, построенная на месте бывшей городской стены Карла IX (теперь это Большие бульвары). На левом берегу Сены находятся Латинский квартал, выстроенный вокруг Парижского университета, разные монастыри, Люксембургский дворец, построенный Марией Медичи. Главная улица Сен-Жак – прямое продолжение улицы Сен-Мартен. ">

stella: Позже Людовик XIV начал дарить офицерские должности сержантам и положил за правило, что вакантные должности корнетов будут поочередно отдавать сержанту мушкетеров и полковнику кавалерии (такая же система применялась к должности прапорщика в лейб-гвардии); до окончания царствования Короля-Солнце сержанты из числа королевских мушкетеров почти всегда получали должность корнета в дар. Что же до армейских офицерских чинов, то король предоставлял мушкетеру возможность подняться по служебной лестнице, купить роту или даже полк только в том случае, если в характеристике, выданной ему капитан-лейтенантом, не было никаких нареканий, а одни лишь похвалы. Такое отношение монарха постоянно поддерживало в роте дух здорового соперничества. Этот последний абзац породил у меня пару мыслей. первая : Рауль получил чин капитана кавалерии от Луи в подарок и это соответствует вышеуказанному. Второе: интересно, а Тревиль, постоянно распекавший троицу в глаза и хваливший их перед королем дал бы им характеристику для покупки должности, зная, что кардинал бы возражал. И не без оснований.)))

stella: В дополнение... Взято отсюда:http://revolt.kvestnik.info/obraz09.html Шволежеры. ( легкая кавалерия). Около 1570 г. Генрих Наваррский (будущий Генрих IV) создает специальный кавалерийский полк, на основе которого в марте 1592 г. образовались две роты (200 чел.) шволежеров (с казармами в Версале), где капитаном являлся монарх. Тем не менее, это подразделение (с девизом "Даже исполины чувствуют их силу") не числилось в составе королевской гвардии и находилось на положении постоянно прикомандированных. Однако шволежерам полагались значительные привилегии: так, по ордонансу от 15 декабря 1593 г. недворяне, проходящие службу в подразделении, получали право на аноблирование. После 1615 г. 50 шволежеров (во главе с лейтенантом и сержантом) получили карабины и на войне осуществляли огневую поддержку своему подразделению, вооруженному холодным оружием. Именно эти "карабинеры" послужили основой для появления в 1622 г. в рядах королевской гвардии 1-й роты знаменитых мушкетеров. Трагическим для шволежеров оказалось сражение при Деттингене (27 июня 1743 г.) во время войны за Австрийское наследство, в котором французские войска не сумели сломить стойкость англо-ганноверских войск английского короля Георга II. После упорного сражения шволежеры перестали существовать как боевая единица Ордонансом от 1 января 1776 г. Людовик XVI, в целях реорганизации гвардии, уменьшил число шволежеров до 70 чел., а 30 сентября 1787 г. расформировал соединение. Во время 1-й Реставрации Людовик XVIII восстановил шволежеров как часть королевской гвардии. После катастрофы наполеоновской Северной армии при Ватерлоо шволежеры 8 июля сопровождали короля при въезде в Париж. Окончательно расформированы ордонансом от 1 сентября 1815 г. Мушкетеры В 1620 г., на основе 50 шволежеров, вооруженных карабинами, Людовик XIII создал отдельную роту (той же численности) для собственной охраны. В 1622 г. монарх повелел заменить карабины мушкетами (со шпагой и парой пистолетов) и увеличить численность отряда,6 способного, как предполагал король, вести бой в конном и пешем строю. Мушкетеры сразу становятся гвардейским подразделением. 3 октября 1634 г. Людовик XIII лично пожелал стать капитаном мушкетеров, а непосредственному командиру подразделения присвоил звание капитан-лейтенанта. В том же году мушкетеры получили лошадей серой масти, откуда и произошло прозвище - "Серые мушкетеры". На должность капитан-лейтенанта роты Людовик XIII назначил известного по роману А. Дюма графа де Тревиля (де Труавиля). По совету матери, Марии Медичи, 21 сентября 1626 г. Людовик XIII подписывает ордонанс о создании особой роты в 50 чел. - во многом похожей на роту мушкетеров короля -для охраны великого кардинала А. Ришелье. В отличие от королевских мушкетеров, одетых в голубые плащи с серебряными крестами, украшенные лилиями серебряного и красного цветов, мушкетеры кардинала носили красные плащи (цвета кардинальской мантии) с серебряными крестами без королевских лилий. Охрана круглосуточно несла службу и воздавала кардиналу поистине королевские почести. Как отметил А. Дюма в бессмертной книге "Три мушкетера", между мушкетерами короля и гвардейцами кардинала существовала неприязнь, а Ришелье не особенно жаловал господина де Тревиля. ----------------------- 6 Рота имела 1 капитана, 1 лейтенанта, 1 прапорщика и 100 мушкетеров. После смерти великого кардинала рота его мушкетеров стала охранять Дж. Мазарини, также не питавшего особой любви к капитан-лейтенанту королевских мушкетеров. В 1646 г., после смерти Людовика XIII, Мазарини расформировал роту мушкетеров. В январе 1655 г. Людовик XIV восстанавливает упраздненную роту под командованием племянника Мазарини. За год до кончины Дж. Мазарини в июне 1660 г. рота гвардейцев (точнее, мушкетеров) кардинала вошла в состав королевской гвардии как 2-я рота мушкетеров. Его пре¬освященство передал гвардейцев его величеству по случаю женитьбы суверена на испанской инфанте Марии Терезии. Лошади были вороной масти, за что 2-я рота получила прозвище "Черных мушкетеров". Вторая рота отличалась от первой (помимо масти лошадей) по следующим пунктам. Все пуговицы, окантовка, петлицы и галуны жустакора, камзола, шляпы и снаряжения были серебряные, в 1-й - золотые. Лепестки пламени в углах креста на супервесте синего королевского цвета с красной подкладкой во 2-й роте расположены по 5 штук и имеют желтый цвет (либо цвет т.н. мертвого листа). Мушкетеры подвергались нескольким реорганизациям. В 1663 г. в каждой роте числилось по 300 чел., но в 1668 г. король определил штат мушкетеров по 250 чел. в роте. В 1664 г. 2-я рота была расформирована, создана вновь и организована аналогично 1-й роте (на штандарте 1-й роты изображалась бомба и девиз: "Куда упадет, тому горе"; на штандарте 2-й роты - пучок стрел и девиз: "Другой Юпитер, другие стрелы"). В январе 1665 г. Людовик XIV стал ее капитаном. За все время существования мушкетеры являлись необычайно престижным и популярным гвардейским подразделением. Они приняли активное участие в войнах Франции вплоть до 1745 г. При осаде Маастрихта во время Голландской войны (1672-1674 гг.) вместе с сотней мушкетеров погиб некто мессир д'Артаньян, капитан-лейтенант 1-й роты мушкетеров - прототип знаменитого д'Артаньяна из романа Дюма, который, вопреки романисту, так и не стал маршалом Франции. […] 15 декабря 1775 г. роты мушкетеров были расформированы. (…) Людовик XVIII восстановил две роты мушкетеров, Наполеон - распустил. После второго прибытия Людовика XVIII в Париж, ордонансом от 1 сентября 1815 г. две роты мушкетеров были окончательно расформированы.

stella: Нашла у себя ссылку на обалденный сайт. Есть два варианта: англоязычный и французский. Не помню только, выкладывала ли ссылку ранее, но это не важно. http://www.lemondededartagnan.fr/SITE/FRA/cape_duels.htm#



полная версия страницы